Елена лежала так спокойно, будто стала частью этого места — мраморной статуей, застигнутой вечным покоем. Её кожа была почти прозрачной, как тончайший фарфор, через который, казалось, можно увидеть течение её крови. Глаза, закрытые плотными веками, не выдавали признаков сознания, а слабый, почти неуловимый подъём груди говорил, что жизнь ещё цепляется за эту хрупкую оболочку.
Повитухи тревожно переглядывались. Одна из них, высокая и тощая, то и дело подносила к ноздрям княгини острое лезвие ножа, чтобы проверить, запотеет ли металл. Когда поверхность покрывалась испариной, женщина облегчённо выдыхала, но её лицо оставалось тягостным. Беспокойство старило её, делая морщины вокруг глаз ещё глубже.
На подоле её фартука, некогда светлого и чистого, проступали багровые пятна крови. Она вытирала о ткань свои дрожащие руки, но багровые разводы оставались, словно грех, который не смыть. Тата, так звали долговязую повитуху, раз за разом проводила тыльной стороной ладони по влажному лбу. Её взгляд то поднимался к покровителям небес, то возвращался к неподвижной помещице, словно в этом коротком движении заключалась её последняя надежда.
— Матерь Священная, защити её, — пробормотала она себе под нос, её голос звучал так тихо, что он растворился в каменных стенах, как шёпот.
Вторую женщину, полноватую, эта молитва, казалось, не успокаивала. Янка сжала в руках кружево, предназначенное для следующего перевязочного бинта, и от напряжения её пальцы побелели. Её глаза, красные от слёз, смотрели на Елену с отчаянной мольбой, словно в её силах было вернуть помещицу к жизни одним только взглядом.
Воздух в комнате был плотным, тёплым и тяжёлым. Он нёс с собой запах соли и железа — запах крови, пропитавшей постельное бельё, и пота, что стекал с висков княгини. Белоснежные простыни под её телом больше не напоминали облака, а стали зловещими, как закатное небо, пропитанное багровыми разводами.
Елена, несмотря на всю тягость состояния, выглядела как полузабытая картина, пробивающаяся через дымку времени. Её кудри, влажные от пота, слиплись, обрамляя её лицо золотисто-медным ореолом. Лицо, столь белое и хрупкое, будто выточено из первого инея, блестело под лучами рассветного света. Её тонкие пальцы едва заметно вздрагивали, будто она пыталась ухватиться за что-то неуловимое — нить своей жизни, что ускользала с каждым мгновением.
Внезапно пташки встрепенулись и покинули своё место, взлетев ввысь с тихим, но резким взмахом крыльев. Их движения встревожили Янку, и та мгновенно повернула голову к окну.
— Это дурной знак, — прошептала она, оборачиваясь к своей спутнице.
— Никаких дурных знаков, пока мы дышим, — ответила Тата с заметной дрожью в голосе, вновь переводя взгляд на лежащую Елену.
Ветер, ворвавшийся в покои через распахнутое окно, шевельнул плотные шторы, заставив их взлететь, словно крылья огромной тени. В этот момент Тата подошла ближе к ложу княгини, с тревогой вглядываясь в её черты.
— Да благословят Отец и Матерь душу, что ищет путь в их сады, — прошептала Тата, стараясь не смотреть под ноги помещицы.
— Может, не нужно было столько трав в настое ей давать? — спросила Янка, с тревогой взирая на до смерти спокойное тело Помещицы. Поджарая низкая кухарка нервно перебирала покрытыми шрамами пальцами подол своей юбки. Словно маленькая девочка, она с ужасом ожидала чего-то невообразимо страшного, и от того дергала правой ногой, стуча пяткой башмака по полу.
— Вот тя не понять, — брюзжа ответила долговязая, похлопав по карману фартука, словно проверяя, не выронила ли она свой нож. Под светлыми глазами ее виднелись темные круги на коже, как и у самой Янки — женщины в покоях княгини находились уже второй день, и обе очень устали. — Вроде кухарка, а боисся, что госпожу со свету крапивой да ромашкой сведешь.
— Я не за это боюся, Тата! — шикнула Янка, злобно сверкнув на подругу темными глазами, и тут же смягчилась, устроившись у изголовья кровати, в которой лежала Елена. Она аккуратно коснулась мокрых волос и поправила их, словно бы проверяя, не было ли у княгини жара. — Я боюся, что она не сдужит. Смотри, уж день как в царство снов ушла… Авось не вернется вовсе… Бедная. В третий раз разродиться не смогла. Ка бы не убило это её.
Янка, низкорослая и полная, с руками, вечно пахнущими тестом и травами, стояла у стены, боясь взглянуть на кровавый свёрток, лежащий у ног помещицы. Она нервно теребила подол своей запачканной фартука юбки, отводя глаза от тонких крохотных пальчиков, что выглядывали из-под заляпанной хлопковой накидки. Лишь мгновение назад эти пальчики принадлежали младенцу, успевшему издать свой первый и последний крик.
Тишина в покоях была почти ощутимой, тяжелой, как свинец. Её разорвал глубокий, протяжный стон, будто отголосок далёкой бури. Янка вздрогнула и тихо вскрикнула, схватившись за грудь, а высокая и костлявая Тата, повитуха с лицом, испещрённым морщинами, нахмурилась, словно бы хотела пристыдить её одним лишь взглядом.