Её светлые волосы спутались, влажные от пота пряди падали на измождённое лицо. Глаза помещицы, зелёные, как весенняя листва, потускнели, утратив свою живость. Они были устремлены в окно, где в лучах утреннего солнца играли три маленькие пташки. Трепет их крыльев, их заливистое щебетание казались единственным проявлением жизни в этих холодных стенах.
Мужчина опустился на одно колено у края её ложа. Он не решался нарушить границу, что казалась ему сакральной. Его взгляд скользнул по её рукам, по изящным пальцам, которые не раз обнимали крестьянских детей, по шее, где едва заметно пульсировала вена, свидетельствуя, что жизнь ещё не покинула её тело.
Он осторожно положил розу на столик у ложа, рядом с ларцом, из которого выглядывали засушенные лепестки других цветов. Эти дары были всем, что оставил ей Гермес — тайный хранитель её секретов.
— Старый друг передал тебе подарок, — голос Хейдрала был хриплым, словно он слишком долго молчал. Он посмотрел на помещицу, ожидая хоть какой-то реакции, но она не отвела взгляд от окна.
Его синие глаза, глубокие, как озеро в зимний день, обвели комнату. Простыни, испачканные кровью, искажённое болью лицо женщины, казалось, говорили ему больше, чем слова могли бы передать. Генерал вздохнул и, протянув руку, осторожно коснулся её плеча. Его грубые пальцы, привычные к тяжести меча и щита, теперь старались быть нежными.
— Я чувствую тебя, сестра, — его шёпот был почти неслышным, но каждая интонация выражала неизмеримое сочувствие. — Твоя боль… она пульсирует в этих стенах.
Он закрыл глаза, и его губы чуть шевельнулись, произнося молитву, которую он помнил с детства:
— Да благословят Отец и Матерь душу, что ищет путь в их сады. А твой путь ещё не закончен, княгиня.
Слеза, тонкая и прозрачная, скатилась по её щеке, оставляя за собой блестящую дорожку, как первый дождь на иссушённой земле. Генерал заметил её, но не сказал ни слова. Вместо этого он слегка сжал её плечо, словно пытаясь передать свою силу, свой стальной дух, что поддерживал его в самых страшных битвах.
По мраморно-бледной щеке Елены медленно скользила одинокая слеза, словно капля талого снега, упавшая с лепестка лилии. Она двигалась так неспешно, будто сама тяготилась своим путём, и, достигнув края подбородка, сорвалась в никуда, растворяясь в тканях, как незримая боль в её сердце.
Её взгляд, тусклый и неподвижный, был устремлён к небесам, где утро раскрывало свои золотисто-бронзовые крылья. Взрывами света облака, пушистые и невесомые, рассеивали мрак, что ночами окутывал земли. Небо распростерлось оттенками: от насыщенного янтарного золота до нежной розовой дымки, которая обвивала далёкие вершины гор, похожие на призраков былых времён.
Среди этого великолепия три крохотные пташки, подобно малым духам утра, резвились в перламутровом воздухе. Они выписывали в небе невидимые дуги, порой сталкиваясь друг с другом, порхая, словно ветер сам играл с ними, как с лёгкими пушинками. Их крылья, освещённые первыми лучами солнца, переливались серебром и медью, превращая каждое движение в маленькое чудо.
С первыми лучами солнца, что пробивали рассветную дымку, задний двор Чёрного замка пробуждался к жизни. Узкие полоски света осторожно скользили по брусчатке, подёрнутой серебристым налётом росы, будто на миг украсив её драгоценной пылью. Гужевая повозка, запряжённая рыжей лошадью, стояла неподвижно у массивных деревянных ворот, которые казались такими же древними, как сам замок. Лошадь лениво щипала траву, изредка прядая ушами, будто ловя шёпот ветра, пробегавшего сквозь туман.
На повозке, сидя прямо на постеленном сене, расположился возничий. На первый взгляд, он казался обычным крестьянином: простая, чуть потёртая рубаха с закатанными до локтя рукавами была местами запятнана сажею, короткая пенула накинута поверх — её грубая ткань видала не одну бурю. Штаны из грубой шерсти слегка протёрлись на коленях, а его полусапожки, поскрипывая при каждом движении, выдавали долгие дороги, уже пройденные этим человеком. Однако, тот, кто был внимателен, сразу бы заметил: его ровная осанка и напряжённый взгляд выдали в нём не простого возничего, а стражника, что долгие годы стоял на защите Чёрного замка.
Его глаза, лениво блуждая, скользили по брусчатке, что вела от массивных ворот прямо во двор. Казалось, каждая из плит этой древней дорожки хранила эхо тысяч шагов, что за века прошли по ней. Камни, отполированные временем и дождями, отливали приглушённым серебром в первых лучах рассветного солнца. Они казались живыми, будто дышали вместе с землёй, укрывшись тонким, как паутина, слоем утренней росы.