Двор, в который выходила эта дорожка, носил на себе отпечаток былой славы и забвения. Когда-то это место было пристройкой к замку, местом, где кипела жизнь: звучали голоса слуг, шумела работа кузнецов, пахло хлебом из пекарни. Теперь же от этих дней остались лишь развалины. Каменные стены, чьи некогда величественные очертания терялись в следах разрушений, словно немые стражи смотрели в небо. Местами их покрывал зелёный мох, пробивавшийся сквозь щели, будто сама природа пыталась взять своё. Обломки крыши лежали по периметру двора, кое-где застряв в углублениях или торча среди груды осыпавшихся блоков.
Посреди всего этого хаоса, как символ упорства жизни, проросло огромное мандариновое дерево. Его толстый и мощный ствол пробил каменную кладку, вздымаясь вверх, словно великан, готовый противостоять всему. Кора дерева была такой же чёрной, как стены замка, словно оно вобрало в себя всю мрачную ауру этого места. Ветви, изогнутые и узловатые, опускались к самой земле, будто стремились обнять брусчатку своими длинными пальцами. Их чёрные контуры, затенённые утренним светом, напоминали образы из старых легенд — древние корни, которые держат на своих плечах мир.
На ветвях тяжело покачивались плоды — мандарины, такие необычные, что на них невозможно было смотреть без удивления. Их чёрная, словно выжженная, кожура была матовой, а местами покрыта тонкими трещинами, из которых просачивались капли тягучего сладкого сока. Эти плоды казались частью самой магии замка, будто они росли здесь не благодаря солнечному свету и воде, а питались энергией самой земли, древней и загадочной.
Возничий, прищурив глаза, разглядывал дерево. Ему казалось, что оно живое. Каждый его лист трепетал, как крылья птицы, каждый плод, словно глаз, следил за движением. Он подошёл ближе, наклонился и провёл рукой по гладкой чёрной коре. На ощупь она была тёплой, будто внутри дерева текла не простая древесная жизнь, а что-то большее — магическое, сильное.
Взгляд его поднялся к вершине дерева, которая уходила ввысь, прорезая собой невидимую крышу двора. Если бы пристройка сохранилась, мандариновое дерево давно бы разрушило её, взломав балки и распахнувшись в мир, как крылья гигантской птицы. Его верхушка тонула в золотистом сиянии утреннего света, словно касалась самого неба.
Снаружи, за стенами замка, раздавались отдалённые звуки природы. Где-то пела одинокая птица, вторя ветру, который пробегал по деревьям и нашёптывал свои древние песни. Но здесь, во дворе, было тихо, как в часовне. Только едва слышный треск веток мандаринового дерева нарушал эту звенящую тишину.
Возничий вдруг ощутил, как изогнутые ветви, нагруженные плодами, будто тянутся к нему, прося разделить их тайну. Вдохнув терпкий запах цитрусов, который вдруг наполнил воздух, он почувствовал, как этот двор, замок, дерево — всё здесь жило, но не так, как живут люди. Оно дышало, пело, но его песня была другой, древней и непонятной.
Аррен неспешно спустился с повозки. Его светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, сверкнули в лучах солнца, прежде чем он, привычным движением, заправил их за ухо. Из кармана он извлёк небольшой нож с костяной рукояткой и подошёл к мандариновому дереву. Плоды, растущие на нижних ветках, уже были сорваны — дело рук детей слуг, которые неизменно находили путь сюда. Среди этих сорванцов чаще других мелькал Байек, сын кухарки Янки, мальчишка с чёрными от грязи пятками и неугомонным нравом. Аррен лишь качал головой, вспоминая, как раз за разом ему приходилось ловить этого сорванца, удирающего от очередной шалости.
Нож с лёгким щелчком вошёл в плотную кожуру. Брызги сока тут же осели на пальцах Аррена, наполнив воздух сладко-терпким ароматом. Мужчина поднял голову, вдыхая свежесть утра, смешанную с запахом цитрусов. Ярко-красная мякоть, проступившая из-под чёрной оболочки, блестела, словно рубины. Аррен неспешно отправил дольки в рот, наслаждаясь их кисло-сладким вкусом, и прикрыл глаза. Сочные капли стекали по губам и подбородку, но он даже не вытер их, позволив утреннему ветру унести прохладную влагу.
На мгновение мир замер. В тишине утра, когда последние звуки ночи растворялись в зареве рассвета, казалось, что сама природа замка дышит. Издали доносились шелест листьев и журчание ручейка, спешащего по каменистому ложу. Две луны, одна крупная, как молодое яблоко, другая — тонкий овал, уже растворялись в розово-золотом небесном полотне, уступая место солнцу.
Аррен опустился на одно колено у корней дерева, проведя ладонью по тёплой брусчатке. Его грубые пальцы чувствовали шероховатость камня, пропитанного веками. Мужчина тихо пробормотал:
— Благодарю, Отец и Матерьь, за угощенье да за минутное умиротворенье. Благословенны будьте вы в садах своих, — его хриплый голос прозвучал так, словно сам камень отозвался на молитву.