Брови Гермеса взметнулись, как две напряженные дуги, когда он, не колеблясь, направил руку вперед. В его пальцах что-то затрепетало — невидимый рычаг, который был скрыт от глаз Байека, но отчетливо ощущался в воздухе. Шепчущий произнес несколько слов, которые эхом отозвались в глухом подземелье, и с этим жестом словно раскрылся мир. Земля задрожала, песчинки и крошки камней начали двигаться, раздвигаясь в стороны с такой силой, что Байек невольно отшатнулся. За мгновение перед ним открылся проход, из которого исчезала земля, как если бы он был перед ним не впервые, а когда-то давно прокопан.
В том месте, где еще несколько секунд назад зияла стена, теперь углублялся коридор, в который, как ползучий змей, проникал свет. Изнутри послышался скрежет, а затем на полу, отрываясь от земли, медленно проявилась еще одна кость, поднимаясь, словно она была вырвана из самой утробы подземелья. Мертвая рука торчала из земли, и в ее пальцах застыла земная пыль. Это было как настоящее наказание — чьи-то жизни, спрятанные в камне и забвении.
Гермес продолжал шептать, словно убаюкивая саму землю, его голос становился едва слышным, но с каждым словом пространство перед ним постепенно открывалось. Каменные плиты, вырезанные с точностью и жесткостью, как будто освободились из тысячелетнего заключения. Зал распахнулся в темных недрах, как раскрытая рана, и внезапно Байек оказался в его центре, словно он пересек порог между двумя мирами.
Там было темно, но светящиеся сферы, как легкие огоньки, плавно входили в пространство, освещая потрескавшиеся камни, покрытые старым мхом и плесенью. Стены, казалось, продолжали жить, дышать, наполняясь чем-то древним и тяжелым, что воздух становился почти осязаемым. Он был полон запахов — затхлого дерева, застарелой пыли и того, что могло бы быть ароматом забытых историй.
Перед ними оказался обеденный стол. Он был огромен, но совсем не роскошен. Почти в центре зала, затянутого пеленой полумрака, этот стол был покрыт землей и пеплом, на нем застыли куски старого дерева, черные пятна от древних разлитых жидкостей. Песок и камень повсюду. Вокруг стола лежали тела, и каждый из них застыл в своей последней позе — застывшее ужасное молчание, которое долгое время не нарушалось ничем.
В них отражалась боль, оставшаяся после смерти, и неведомые ужасы. Около стола валялись ссохшиеся останки, перемешанные с остатками пищи, как если бы мертвые сидели здесь, о чем-то говорили и затем, не успев понять, что происходит, погибли. Ссохшиеся руки, искривленные тела, сгнившие остатки одежды… Из этих мертвых, словно вырванных из времени, ни одно лицо не сохранило человеческого выражения. Страх, который обуял их в последний момент жизни, застыл в их чертах. Множество тел было погребено здесь — кто-то пытался спастись, но, похоже, не успел.
Около одного из них на полу покоился сосуд. Бочка, покрытая слоем грязи и песка, стояла, как забытая память, и в ее окружении, будто забытое время, застыли еще несколько человек. Среди них выделялся один, с застывшим лицом, которое, казалось, было обращено к сосуду. Оно было словно в выражении глубокого испуга, застывшего в вечности. Его лицо застыло навсегда — исполненное ужаса, неожиданной смерти, какой-то немыслимой беды, пришедшей из ниоткуда.
Тевас, заметив это, не удержался и произнес с горечью в голосе:
— Одним Отцу и Матери известно, сколько великих лет они здесь были погребены.
Его слова повисли в воздухе и эхом отозвались в пустых коридорах подземелья. Легкая ухмылка исчезла с его губ, и он обернулся к одному из тел, погруженному в вечное молчание, словно оно стало частью самого подземелья.
Он взглянул на бочки, стоящие рядом с печью, и из уголка губ вырвалась мрачная усмешка.
— А кто-то, может, даже хлебнуть винца хотел напоследок, — произнес он. — Уж не знаю, что с ними случилось.
Гермес стоял молча, его рука, все еще протянутая вперед, скользнула по пространству, ощущая каждое движение, каждый уголок этого забытого зала. В нем было что-то зловещее и притягательное одновременно. Легкая пыль падала с потолка, крутясь в воздухе, как бледные призраки, и исчезала так же стремительно, как и появлялась. Печь, казалось, была оставлена в спешке, ее металлические детали сгнили и истерлись, но она продолжала хранить следы человеческой жизни. Эхо былой жизни, ушедшей в небытие.
И вот, среди этого немого свидания с прошлым, вопрос, прозвучавший из уст одного из Шепчущих, заставил всех замереть.
— Братцы… Думаете, Чёрный замок скрывает в себе не одну подобную залу?
Он сказал это с таким ощущением, словно его охватило осознание чего-то ужасного, чего невозможно было избежать. Несколько мгновений все молчали, и в тишине, затянутой пыльным покровом, эхом отозвался его вопрос.
— Сколько же ещё душ здесь загубилось?