Елена почувствовала, как её сердце сжалось от этого выпадала, словно удара ножом. В её груди вспыхнуло нечто большее, чем просто гнев — это была боль, ярость, смешанные в одно целое. Она не могла позволить этому быть. Не могла позволить, чтобы кто-то, тем более та, кто когда-то была её союзником, претендовала на то, что ей принадлежит. На её супруга.
Она сделала несколько быстрых шагов и встала напротив Лизы, её глаза горели в темноте зала. Казалось, что воздух вокруг их фигур становился всё плотнее, готовый взорваться от накопленного накала. Её рука взлетела в воздух, готовая дать пощечину, но остановилась, едва не коснувшись Лизы. В этот момент раздался голос князя Еферия — холодный, властный, но не менее тяжёлый.
Еферий поднял руку, как бы призывая к тишине, его взгляд, сузившийся до двух острых щелей, обрушился на присутствующих. Он осматривал их, но не видел ни Елену, ни Лизу, лишь тень того, что происходило.
— Хорошо, — произнес он медленно, каждое слово было пронизано скрытым угрозами. — Если Елена видит в ней союзника, я принимаю её присутствие.
Слова его, по сути, не имели значения. Елена знала, что в его голосе таился не только холод, но и нечто скрытое. У него была своя игра, и он с лёгкостью мог обернуть всё это в свою пользу. Но когда его взгляд упал на Софию, она почувствовала, как её собственная душа застыла. Его глаза стали ледяными, его интерес к женщине был явно не только политическим, но и личным. Взгляд князя говорил ей больше, чем его слова. Это был взгляд, которым он наслаждался раньше — когда перед ним всё падало на колени.
— Но, — продолжил князь, его глаза сузились до щелей, а голос стал резким, — её действия будут под твоим контролем, княгиня.
Елена почувствовала, как эти слова ударили её, как тяжёлый молот по раскалённому железу. Это не была угроза. Это была заповедь. И в этом жесте, в его тоне, звучала не просто уверенность — звучала скрытая насмешка, игра в которой она не могла не быть противником.
Помещица сдержала дыхание, и, хоть её лицо осталось непроницаемым, её внутреннее существо ломалось. Она чувствовала, как трещина, которая уже давно появилась между нею и супругом, расширялась.
— Да будет так, — проговорила она тихо, почти спокойно, но внутри всё дрожало.
Лицо Лизы перекосилось от злости и боли, но в её глазах была ещё и зависть. Она ощущала, как её место рядом с Еферием исчезало, как если бы он уже давно вычеркнул её из своей жизни, а теперь готов был принять ещё одну женщину. Эта мысль была ей невыносима. Ведь не зря в её груди пылала ревность и горечь. Она не могла бы снова оказаться на вторых ролях, не могла бы снова быть лишь тенью, если между ними стояла другая.
Полным тишины среди всех в тронном зале пребывал лишь зодчий. И пока зоркий глаз княгини изучал каждого из присутствующих, мужчина не сводил своих глаз с фигуры Софии. Он смотрел на неё не просто как на очередного гостя, его взгляд был настойчивым, сосредоточенным, будто пытался поймать ускользающую тень воспоминания. Тёплые искры в его глазах перемешивались с недоумением. Он не сводил глаз с её фигуры, и на лице его появилась едва заметная улыбка, как будто он боролся с какой-то внутренней мыслью. Его взгляд был глубоким и изучающим, будто пытался понять, где он видел эту женщину прежде.
Глаза зодчего, обычно холодные и бесстрастные, сейчас приобрели оттенок любопытства и тревоги. Он не спешил, его взгляд скользил по её чертам лица, задерживаясь на её глазах, как будто пытаясь вычленить знакомую черту или след, который когда-то привлёк его внимание. Это не было простым интересом или восхищением — это было нечто большее, почти мистическое, как если бы София была частью забытого сна, частица которого вдруг всплыла в его сознании. Он казался не просто удивлённым, а потерянным, как человек, который вдруг осознал, что он что-то знает, но не может вспомнить, что именно откуда и когда.
Каждая её черта, от темных волос до тонких линий её лица, рисовала в его памяти далёкие, туманно знакомые образы. Возможно, это было то чувство, когда ты встречаешь кого-то, кто будто бы давно знаком, но память не может поймать точку пересечения их путей. Его сердце словно замерло на мгновение, не в силах поверить в то, что он действительно узнал её или просто воображение рисовало иллюзии.
Одежда Ариса была простой, но изысканной, как и всегда: длинная туника из тёмно-синего бархата, застёгнутая на серебряные пуговицы, тёмные порты и сапоги из чёрной кожи. На шее висел медный амулет, который, казалось, был для него важнее любого драгоценного камня, но сейчас его взгляд был сосредоточен не на самом себе, а на том, кто стоял перед ним. Он пытался найти ответ, забытое воспоминание, которое, казалось, было рядом, но ускользало, как зыбкий призрак.