Но воспоминание о вечеринке заставило меня содрогнуться от ужаса – будто над гладью тихого черного озера вдруг показалась голова чудовища. Я поняла, что сама не верю тому, что сказала.
Он невесело рассмеялся:
– Я ценю, что ты пытаешься искать позитивную сторону, но нельзя назвать благословением то, что твоя мать умирает, пока ты внутри нее.
Я заморгала, шокированная его прямолинейностью – только что Джашер широко распахнул дверь и пригласил меня войти.
– Я должен был умереть, – продолжал он. – Какие бы силы ни стояли за тем, что тело моей матери позволило мне родиться, это нехорошо. Это не чудо, нет. Это вечное клеймо. Видеть мертвых и говорить с ними – не благословение. Мертвые должны покоиться с миром, а не скитаться по свету, досаждая живым. И я должен быть среди них.
Мурашки побежали у меня по коже. Джашер искренне верил в то, что говорил.
– Не знаю, каково это – видеть и говорить с мертвыми. Но мне кажется чудом, что там, где могла быть смерть, появляется жизнь. Если ты был отмечен тем, что смог приблизиться к завесе между живыми и мертвыми, значит ты особенный.
– Нет, Джорджи. То немногое, что дает мне моя способность, слишком ничтожно по сравнению с той ценой, которую пришлось заплатить за нее. Ты не представляешь, каково это – общаться с мертвыми больше, чем с живыми. Мой взгляд на человечество не такой уж радужный из-за того, в чем признавались мне покойные. Они без всякого стеснения готовы рассказать обо всем, что творили при жизни. И все они ищут искупления. Если они находят слушателя, то не отстают от него. Живые люди хранят свои секреты и потом уносят их в могилу, но едва они там оказываются, то будто понимают, что единственный способ почувствовать себя лучше – это убедиться, что никаких секретов у них не осталось.
– Ты имеешь в виду, что они рассказывают тебе истории своей жизни?
– Нет, не истории жизни – если бы так, я, наверное, еще мог бы это вынести. Они хотят поведать о своих грехах и просят делать для них странные вещи. Некоторые, как Конор, вели добродетельную жизнь, они милы и стремятся просто быть полезными. Но большинство совсем не такие. Большинство из них – останки никудышных людей, которым нечего предложить живым, кроме ужасных историй.
Теперь я понимала, почему Джашер чувствовал себя проклятым. Я открыла было рот, чтобы поблагодарить его за то, что он все это мне рассказал, когда он добавил:
– И еще кое-что. Я даже не уверен, что большинство призраков, с которыми я говорил, когда-то были людьми.
– А кем еще они могли быть?
– Иногда… иногда мне кажется, что ни один человек не способен оказаться настолько злым. Они делали вещи за гранью бесчеловечности. Притом что «бесчеловечность» и так означает отсутствие человечности.
– Можешь привести пример?
Джашер надул и крепко сжал губы.
– Я не хочу забивать тебе голову ужасными рассказами. Но поверь, некоторые поступки, в которых признавались мертвецы, описывая все до мельчайших деталей, кажутся скорее деяниями демонов, нежели людей.
– Ты хочешь сказать, что они были одержимы? – спросила я.
– А как еще назвать противостояние человека и человечности? Зачем творить зло просто так, ради зла? Только если совершивший его потерял контроль над собой либо утратил собственную природу.
На память мне пришло одно ужасное событие, произошедшее в Канаде, когда я училась в средней школе.
– Однажды в поезде мужчина на глазах у всех убил невинного ребенка только за то, что тот слушал музыку, – я вздрогнула при воспоминании об этом. – И по словам свидетелей, лицо злодея оставалось безмятежным во время убийства.
С трудом сглотнув, я почувствовала, как у меня свело живот. Никогда не смогу забыть эту историю. После того, как об этом сообщили в новостях, многие дети рыдали в школьных коридорах, а некоторые были настолько подавлены, что их забрали домой раньше, чем кончились занятия.
– Да, верно, – тихо сказал Джашер, – именно это я имел в виду. Думаешь, тот мужчина в здравом уме совершил бы подобное? Он отнял у ребенка жизнь и разом разрушил множество судеб – родных и близких бедного малыша, тех, кто стал свидетелем убийства, свою собственную, наконец. Человек, способный отвечать за собственные поступки, стал бы так поступать?
– Нет, думаю, он был серьезно болен, – согласилась я. – Но я ничего не знаю об одержимости.
– Что есть болезнь, как не вид одержимости? Какая-то неведомая сила вопреки твоей воле угнетает тебя, захватывает власть над твоим телом, разве не так? – Джашер вскинул темные брови.
Кажется, я поняла, что он имеет в виду, но не знала, готова ли с ним согласиться, так что просто ответила:
– Да, наверное, можно и так сказать.
Я никогда не была склонна к философствованию, и рассуждения, которые Джашер на меня обрушил, породили в моем мозгу какие-то импульсы и запустили формирование новых нейронных связей.
– Что такое демоны, как не силы, обладающие над человеком большей властью, чем он сам? Это все они – от алкоголизма и пневмонии до депрессии и иных психических заболеваний.
– То есть ты хочешь сказать, что люди, страдающие от всех этих ужасных вещей, – жертвы?
