– Надо перевернуть! – бригадир показал, куда кому стать, вокруг «пятака», лежащего на боку. – На колёса!
Я пристроился возле заднего бампера. На светлом металле – ни царапины, ни вмятины, хотя "пятак" кувыркался и скользил по неровному полу. Мощная вещь эта слизь! Если бы не знал деталей, мог бы задуматься, как использовать чудесный феномен в промышленности. Но я знаю.
Машина слегка подпрыгнула на пяти шинах. Снова в третьем цеху будут отпиливать колесо. Интересно, вторая задняя ось тоже есть или хотя бы её зачатки? Интересно? Кого я обманываю?! Интереса больше нет.
– Когда к Куму пойдёшь? – Дима пристроился рядом, подталкивая «пятак» в значок «РАЗа» на багажнике.
– Ну… Как увижу.
Действительно, получалось нехорошо. Я-то выйду из этого зловонного круга (кстати, запах по сравнению с тем, что был, просто божественен, вытяжка здесь хорошая), а вот Дима… Хотя, положа руку на сердце, чего хочет Дима, выходом назвать трудно.
– А как увидишь? Когда?
– Ну… Не знаю.
– Ты к охранникам подойди, как жрачку принесут, так мол и так, хочу поговорить с директором. Понял?
– Ага.
– Ладно!
Дима отошёл, занявшись обычным делом – раздачей ценных указаний.
Когда последнюю машину вытолкали в соседний цех, я посмотрел на холм. Вершина по-прежнему скрывалась в темноте. Створки пещеры почти сомкнулись. И всё сошлось в моей голове. Как фрикционные накладки дисков сцепления. Чётко и правильно. Надо прыгнуть с этого холма вниз, туда, где появляются на свет новые машины. Высота больше пятиэтажного дома. Пол твёрдый как бетон. Никаких шансов. Такой прыжок скажет им о многом. Во-первых, поймут, что я всё знаю. Ну как бы я попал на гору, не зная? Можно даже совместить прыжок с моментом выброса машин. Найдут тело среди свежих «пятаков». Точно поймут, что знаю. А во-вторых, они же помнят, что Лудислав Горохов всегда рвался делать машины… А тут…
– Чего ты это, ала?! – голос Кинжала обрезал цепь умозаключений.
Я всё еще стоял посреди цеха, уставившись в очертания холма, а ребята ждали на пороге хаты. Всё! Решено! Завтра же ночью! А Дима… А что Дима? Помогу ему. Записку напишу и положу на видное место, чтобы Валику передали. Есть же такая устоявшаяся фразеологема в русском языке:«Долг платежом красен».
Как крепко спят работники первой бригады! Я посмотрел на фосфоресцирующие стрелки диминых часов. Двадцать три двадцать три. Красивое число.
Записку положил ему на тумбочку. Хочет на волю? Пожалуйста. Может, Валик и согласится отпустить.
Натянул полосатый комбинезон слесаря первой бригады. Тихонько вышел из комнаты в раздевалку. Где тут кулер? Ага.
Открыть проход оказалось легче, чем я предполагал. Аккуратно пристроил «фанерку» сбоку и нырнул в темноту.
Цех встретил зелёным сиянием и удивительной свежестью. Нет, запах слизи ещё висел в воздухе, но к противным ноткам прибавились новые. Будто неподалёку расцвёл розовый куст. Аромат слабый, еле уловимый. Неожиданный каприз психики, ожидающей развязки. В жизни человека не часто случается умирать. Один раз. Не больше.
Я присел на гладкий тёплый камень. Осмотрелся. Откуда тут лучше прыгать? В любом случае надо подниматься туда, в темноту, наверх.
Зашагал по тропинке. Глаза привыкали к полумраку. Если б не знал, что в цеху, подумал, будто в настоящих горах ночью восхожу на вершину.
Зря сравнивал холм с пятиэтажкой. Гораздо выше. Этажей двадцать. Может, даже двадцать один. И вершина не упирается в потолок, как казалось. До невидимого отсюда потолка приличное расстояние. Зато разглядел свешивающиеся сверху чёрные тросики с прикреплёнными к ним лампочками. Вот какая гирлянда включается, когда бригада входит в пещеру.
Я стоял на краю высокого обрыва, и мне не было страшно. Далеко внизу совсем скоро раздвинется проход в зловонную бездну, и тогда свершится мой первый и последний в этой глупой жизни полёт. Даже интересно испытать перед исчезновением всех проблем ускорение свободного падения.
Мама сейчас спит. Что ей снится в ночь смерти единственного сына? Всё-таки по-своему она всегда любила меня. Как ребёнка. Но ребёнок вырос и стал тем, кем стал. Тем, кого любить никак невозможно. По инерции считает, что я ещё маленький, и дарит материнское тепло. Но я не радую её, не принимаю коммунистических идей. А разве можно принимать глупости? Вот и живу с её точки зрения эдаким взрослым примитивным мужланом с упрощённым мировоззрением. Тупицей, недостойным любви разумного человека. И Зина, с её философским складом ума, никогда не воспринимала меня всерьёз. А маму воспринимала. Есть в этом что-то нечестное. Какой-то заговор примитивных идеалистов. Я чувствовал теперь, как сильно это задевало меня, ведь в целом Лудислав Горохов не так плох, как они считали. Я честный. Я люблю Родину. Я готов пожертвовать жизнью ради неё. И я верю, что всё можно изменить… Верил…
Внизу зашипели сто восемьдесят кошек. Пещера застонала, начала раскрываться, и я шагнул вперёд.
Точнее поднял ногу для шага. И поставил бы в пустоту, если бы не зазвенел колокольчик. Ну, мне так показалось, будто прямо за спиной кто-то затряс маленьким захлёбывающимся колокольчиком.
