Напряжение не спало моментально. Она заперла дверь и, несмотря на холодную сырую ночь, настежь распахнула окно и не сняла, а скорее сорвала с себя платье, откинула волосы с пылавшего лица. Показалось, что способность соображать покинула ее, как будто мысли и чувства были так жестоко подавлены, что теперь не желали вернуться и оживить застывший разум. Так продолжалось до того момента, когда вся жизнь, прошлая и настоящая, подобно вспышке молнии предстала перед мысленным взором вплоть до малейших подробностей, а когда раскрылась нынешняя действительность, странная, щемящая боль показалась нестерпимой, и Руфь разрыдалась. Истощившись, она услышала бешеный стук собственного сердца.
– Ах, если бы только удалось его увидеть! Если бы удалось! Спросить бы, почему он меня бросил, чем я его обидела. Все произошло так странно, так жестоко! Наверняка это сделал не он, а его матушка! – почти яростно сказала себе Руфь. – О боже! Но ведь он мог бы разыскать меня, если бы захотел! Просто он не любил меня так, как я любила его, да и вообще не любил. – Она почти кричала. – Он испортил мне жизнь. Больше никогда я не смогу с достоинством смотреть людям в глаза. Они думают, что если молчу, то значит, все забыла. – Вдруг голос ее зазвучал нежно. – О, любовь моя! Неужели обвиняю тебя? Я так потрясена и растеряна! А ведь ты – отец моего ребенка!
Это полное глубокого смысла обстоятельство озарило разум новым светом, превратив ее из женщины в мать – суровую защитницу сына. Немного помолчав, Руфь заговорила снова, но уже тихо и осознанно:
– Он оставил меня. Даже если его увезли насильно, потом смог бы навести справки, найти и все объяснить. Бросил на произвол судьбы в одиночестве терпеть тяжесть и позор и даже не захотел узнать, хотя мог бы, о рождении сына. Если он не любит своего ребенка, то я не стану любить его!
Последние решительные слова Руфь произнесла громко и твердо, но тут же почувствовала собственную слабость и простонала:
– Увы, увы!
Наконец-то осознав, что все это время сидела, раскачиваясь, на полу возле открытого окна, она встала и принялась мерить комнату шагами.
– О чем я думаю? Что говорю? Все эти годы молилась, чтобы стать моему малышу достойной матерью. Господи! До чего же греховна моя душа! Прежнее время могло бы стать белым как снег по сравнению с тем, каким кажется сегодня. Для этого было достаточно отыскать его и вымолить объяснение, способное восстановить его в сердце. Я, которая стремилась – или притворялась, что стремлюсь, – познать священную волю Господа, чтобы воспитать Леонарда истинным христианином… я, учившая невинные губы произносить слова молитвы: «Не введи нас в искушение и охрани от зла», – я только что жаждала отдать сына отцу, который… который… – Она едва не задохнулась и наконец выкрикнула: – О Господи! Знаю, что отец моего сына – человек недостойный. И все же, милостивый Боже, я его люблю и не могу забыть. Не могу!
Она перегнулась через подоконник в холодную сырую ночь. Порывистый ветер и дождь принесли облегчение. Тихая теплая погода не успокоила бы так, как буря. Закрывавшие луну рваные тучи доставили дикое удовольствие и вызвали безжизненную улыбку. Ливень насквозь промочил волосы, а на память пришли слова: «Буря исполняет Его волю»[4].
Руфь снова опустилась на пол и обхватила руками колени, но теперь уже словно застыла, лишь мысленно спросив себя, как там малыш: не испугался ли такого порывистого ветра.
Мысли углубились в прошлое, когда, испугавшись таинственных звуков бури, Лео забирался к ней в постель, а она обнимала своего мальчика, успокаивала и рассказывала о всемогуществе и доброте Бога.
Внезапно она подползла к стулу и встала на колени, словно перед иконой: спрятав лицо, поначалу не произнеся ни слова, ведь Господь и сам все знает, – но потом заговорила, перемежая слова слезами (только сейчас она впервые заплакала):
– Господи, помоги, ибо я так слаба. Господи! Молюсь о твоей поддержке, ибо сама ничего не могу. Если попрошу, Ты услышишь. Во имя Иисуса Христа молюсь о силе исполнить Твою волю!
Руфь не могла думать ни о чем, кроме собственной слабости и Божьей силе – единственной помощи в тяжелые времена. Ветер все усиливался, дом на скале вздрагивал и вибрировал от ураганных порывов, которые со всех сторон набрасывались на него и улетали вдаль, но не успевали они стихнуть, как трубный глас авангарда небесного войска – грома – сотрясал окрестности.
В эту жуткую минуту послышался стук в дверь – робкий, осторожный, – и детский голосок спросил:
– Миссис Денбай, можно мне войти? Очень страшно!
Руфь успокоила собственное судорожное дыхание несколькими глотками воды и открыла дверь перед испуганной Элизабет.
– Ах, миссис Денбай! Вы когда-нибудь видели такую ночь? Ужасно! А Мери преспокойно спит.
Глубоко потрясенная, Руфь не смогла сразу заговорить, но попыталась обнять Элизабет, успокоить, однако та отпрянула:
– Ой, да вы же мокрая насквозь! И окно открыто! Так холодно!
– Ложись в мою постель, дорогая, – предложила Руфь.
