В то время как вся церковь плыла в серой дымке, одна точка в темном углу становилась все яснее и яснее, а вскоре в завершении арки, возле перехода нефа в алтарь, Руфь увидела (чего никогда бы не заметила в обычное время) лицо; кажется, такие скульптурные изображения называются горгульями. Лицо это обладало правильными чертами (рядом с ним оказалась ухмыляющаяся обезьяна), но поражало не красотой – впечатление производил полуоткрытый рот, вовсе не обезображенный очевидным выражением страдания. Любое искажение лица умственной агонией означает борьбу с обстоятельствами, но в этом лице даже если такая борьба происходила, то уже закончилась. Обстоятельства победили; никакой надежды на спасение или хотя бы помощь не осталось, однако глаза продолжали смотреть вверх – на те холмы, откуда приходит спасение. И хотя разомкнутые губы трепетали в мучении, благодаря этим странным – каменным и все же одухотворенным – глазам лицо выглядело возвышенным и утешительным. Даже если в течение многих веков человек ни разу не постигал глубины образа, сейчас Руфи удалось это сделать. Кто смог представить такой взгляд? Кто смог увидеть, а возможно, и испытать такое горе и в то же время осмелиться с помощью веры поднять его на высоту столь чистого покоя? Или это всего лишь фантазия? Если так, то какой великой душой должен обладать скульптор! Здесь автор замысла и исполнитель должны слиться в одной сущности, ибо два разума не в состоянии достичь столь полной гармонии. Увы, кем бы они ни были: художник, мастер, страдалец, – все давно закончили свои дни. Человеческое искусство завершилось, человеческая жизнь подошла к концу, человеческое страдание иссякло, а необыкновенный образ сохранился, и при взгляде на него Руфь почувствовала, как успокаивается сердце. Только сейчас она услышала слова, доступные многим в периоды нужды, и с трепетом приняла их в минуты самого тяжкого из известных миру страданий.
Второй урок воскресной утренней службы 25 сентября предусматривал чтение двадцать шестой главы Евангелия от Матфея, а когда снова пришло время молитвы, язык сам обрел свободу, и Руфь тоже смогла молиться именем Того, Кто претерпел мучения в Гефсиманском саду.
На выходе из церкви возле двери образовалась небольшая толпа. Пошел дождь. Счастливые обладатели зонтов поспешили их раскрыть, а остальным оставалось лишь сожалеть и гадать, долго ли им придется ждать или лучше сразу отправиться домой. На мгновение замешкавшись в толпе на крыльце, Руфь услышала тихий, но очень ясный и настойчивый голос:
– Мне нужно многое вам сказать, многое объяснить. Умоляю, дайте такую возможность.
Руфь не произнесла ни слова в ответ и даже не подала виду, что услышала просьбу, но все в ней вздрогнуло: сохранившийся в памяти голос прозвучал мягко, ласково, во всей своей волнующей красоте. Да, очень хотелось узнать, почему и при каких обстоятельствах он ее покинул. Казалось даже, что только это знание могло принести избавление от терзавшего душу неведения и в то же время не причинить вреда.
«Нет! – категорично прозвучал в сознании голос высшего разума. – Это не должно произойти!»
Поскольку все трое пришли в церковь с зонтами, Руфь повернулась к старшей из учениц и попросила:
– Мери, будь добра, отдай свой зонт мистеру Донну, а сама иди ко мне.
Она говорила лаконично и твердо, без лишних объяснений, поэтому девочка молча подчинилась. Пока они шли по церковной дорожке, мистер Донн заговорил снова:
– Вы безжалостны! Я прошу лишь выслушать, дать возможность объясниться. Не верю, что вы изменились настолько, чтобы не внять мольбе.
Он говорил тоном мягкой укоризны, хотя сам многое сделал для того, чтобы разрушить годами окружавшую образ иллюзию. К тому же за время жизни в семье Бенсон представление Руфи о том, какими должны быть люди, значительно возвысилось и очистилось. Теперь даже вопреки воспоминаниям всей своей личностью, каждым словом и взглядом мистер Донн вызывал столь сильное отвращение, что лишь укреплял в верности избранного пути. Вот только голос сохранил остатки прежнего влияния. Когда слышала, но не видела говорившего, Руфь не могла не вспоминать минувшие дни.
Эту просьбу, как и первую, она тоже оставила без ответа. Не вызывало сомнений, что независимо от характера прошлых отношений они были расторгнуты по его воле, его решением и действием, а потому право отказа от любого дальнейшего общения осталось за ней.
Порой кажется немного странным, каким образом после серьезной молитвы об избавлении от искушения, с закрытыми глазами отдавшись в руки Бога, мы постоянно – при каждой мысли, каждом внешнем воздействии, каждом признанном правиле жизни – укрепляемся в собственной силе. Да, иногда следствие кажется странным, потому что мы замечаем совпадение. И так проявляется естественное, неизбежное единство правды и добродетели, существующее в каждом обстоятельстве – как внешнем, так и внутреннем – создания Божьего.
