«Когда варили пастилу из терносливы, раздался стук в дверь. Брата не было дома, Салли стирала белье, а я в большом фартуке старательно мешала ягоды, поэтому позвала Леонарда из сада и попросила открыть дверь. Но если бы знала, кто пришел, то хотя бы умылась! В коридоре стояли мистер Брэдшо, мистер Донн, которого прочат в члены парламента от Эклстона, и еще один джентльмен, чьего имени не знаю. Они пришли собирать голоса, а узнав, что мистера Бенсона нет дома, попросили Леонарда позвать меня. Мальчик ответил, что спросит, смогу ли я оставить без присмотра пастилу, и ушел. Они ждали в коридоре. Я сбросила фартук и взяла Леонарда за руку: почему-то показалось, что рядом с ним буду чувствовать себя увереннее. Вышла и пригласила джентльменов пройти в кабинет, чтобы те увидели, как много у Торстена книг. Потом все трое начали очень вежливо беседовать со мной о политике, только я ничего не поняла. Мистер Донн обратил внимание на Леонарда и даже подозвал к себе. Уверена, он не мог не заметить красоту и благородство нашего мальчика, даже несмотря на то что после игры в саду он раскраснелся, а кудри растрепались. Леонард разговаривал с мистером Донном так свободно, как будто знал его всю жизнь, пока, наконец, мистер Брэдшо не решил, что он слишком расшумелся, и не напомнил, что ребенка должно быть видно, но не слышно. С этой минуты мальчик стоял рядом с джентльменом неподвижно, как солдатик, а я смотрела на обоих и думала о том, как они красивы, каждый по-своему, и из-за этого не смогла передать Торстену даже половины предназначенных ему сообщений. Но было кое-что еще, о чем я должна тебе рассказать, хотя и не собиралась. Беседуя с Леонардом, мистер Донн достал часы на цепочке и повесил мальчику на шею. Конечно, тот очень обрадовался. Когда джентльмены собрались уходить, я велела отдать часы. Каково же было мое удивление и расстройство, когда мистер Донн сказал, что это подарок Леонарду и тот должен оставить часы у себя. Мистер Брэдшо рассердился и вместе с другим джентльменом начал возражать мистеру Донну. Я услышала слова «чересчур явно». Никогда не забуду ни гордого, упрямого взгляда мистера Донна, ни его слов: «Никому не позволю вмешиваться в свои личные дела». Он выглядел настолько раздраженным и высокомерным, что я даже не осмелилась выразить собственное мнение, а когда рассказала обо всем Торстену, он ужасно огорчился и рассердился. Заявил, что слышал о подкупе, но никогда не думал, что такое открыто произойдет в его собственном доме. Вообще выборы ему не нравятся. Действительно, городу они только вредят. Так вот, вечером Торстен отправил часы мистеру Донну с сопровождающим письмом. Леонард воспринял это так хорошо и правильно, что на ужин я намазала ему на хлеб свежую пастилу».
Хотя постороннему взгляду письмо могло бы показаться утомительным из-за множества подробностей, Руфь читала его с жадностью. О чем мистер Донн беседовал с Леонардом? Понравился ли мальчику новый знакомый? Встретятся ли они снова? После долгих размышлений она успокоила себя надеждой на новое письмо, а для этого ответила немедленно, чтобы успеть к обратной почте. Все это случилось в четверг, а в пятницу пришло еще одно письмо. Почерк был незнаком, ни подписи, ни даже инициалов не было. Если бы послание попало в чужие руки, никто не смог бы догадаться, от кого оно и кому адресовано.
«Ради нашего ребенка и его именем призываю назначить место, где я смог бы высказаться, а вы – меня выслушать. Встреча должна состояться в воскресенье, а место выберите сами. Возможно, слова мои покажутся слишком жесткими, но сердце умоляет. Больше сейчас ничего не скажу, но помните: благополучие нашего сына зависит от вашей реакции на эту просьбу. Адрес: Б.Д., почтовое отделение Эклстон».
Руфь не отвечала на это письмо до тех пор, пока до отправления почты не осталось всего пять минут: просто не смогла принять решение. Любой вариант внушал ужас, хотелось оставить письмо без ответа, но внезапно пришла готовность узнать все, самое хорошее и самое плохое. Никакой страх за себя и за других не мог послужить оправданием отказу в просьбе, если речь шла о сыне, поэтому Руфь взяла перо и написала:
«На берегу под скалами, где мы с девочками встретили вас. Во время дневной службы».
Наступило воскресенье.
– Сегодня я не пойду в церковь, – сказала миссис Денбай ученицам. – Вы, конечно, знаете дорогу и прекрасно дойдете сами.
Когда по обыкновению девочки пришли поцеловать гувернантку на прощание, их поразил холод ее лица и губ.
– Вам нехорошо, миссис Денбай? Замерзли? Простудились?
– Нет, дорогие, все в порядке. – При взгляде на встревоженных учениц глаза Руфи наполнились слезами. – Идите, вам пора. А в пять часов будем пить чай.
– Да, вам надо согреться! – выходя из комнаты, сказали девочки.
– Даст Бог, все закончится, – прошептала Руфь. – Закончится!
