Ей даже в голову не пришло посмотреть, как сестры идут по переулку. Она настолько хорошо их знала, что не усомнилась в послушании. Просто посидела несколько минут неподвижно, склонив голову на руки, а потом встала и начала собираться. Что-то заставило поспешить. Она быстро пересекла каменистый участок возле дома, сбежала вниз по крутой тропинке и, уже не в силах остановиться, вскоре оказалась на берегу, хотя и не настолько далеко, как хотела. Не оглядываясь по сторонам, Руфь прошла вперед – к черным вехам над поднимавшейся водой, которыми отмечали, где стоят рыбацкие сети, – и остановилась только на блестевшем от наката волн песке. Здесь она огляделась, но никого не увидела. Она стояла примерно в полумиле от серебристо-серых скал, спускавшихся к коричневой, местами колосившейся золотистыми злаками вересковой пустоши. Дальше, прочерчивая небо четкими линиями, темнели фиолетовые холмы. Чуть поодаль белели хижины и дома деревни Абермут, а на продуваемом ветрами холме возвышалась старинная серая церковь – та самая, где в эту минуту мирно молились прихожане.
– Помолитесь за меня! – глядя на священную обитель, выдохнула Руфь.
И вот под поросшими вереском холмами, в том самом месте, где они спускались к берегу, показалась фигура, быстро шагавшая к тенистому пространству под скалами – к тому самому месту, куда приводила тропинка из «Орлиного гнезда».
– Это он! – прошептала Руфь и повернулась к морю.
Волны изменили направление: теперь они медленно отступали, словно не желая сдавать захваченные позиции и освобождать желтый песок. Вечный, слышный с сотворения мира стон прерывался лишь криками бело-серых морских птиц, стайками сидевших у края воды или медленно, плавно летавших над песком. Человеческого присутствия заметно не было: ни лодки, ни далекого паруса, ни суденышка ловца креветок. Одни лишь черные вехи говорили о труде рыбаков. За водным пространством виднелось несколько бледно-серых холмов с ясными вершинами, но утопавшими в тумане основаниями.
На фоне бесконечного лепета моря послышались быстрые шаги по плотному мокрому песку. Ближе, ближе… И вот когда шаги прозвучали за спиной, боясь показать бушевавший в сердце страх, Руфь обернулась и увидела мистера Донна.
Он подошел, вытянув навстречу обе ладони, и проговорил вместо приветствия:
– Как вы добры, моя дорогая Руфь!
Она продолжала стоять молча, с опущенными руками.
– Как? Неужели у вас нет для меня даже слова?
– Мне нечего вам сказать.
– Злопамятное создание! И все же я должен объясниться, чтобы вы отнеслись ко мне с приличной любезностью.
– Не хочу никаких объяснений, – дрожавшим голосом возразила Руфь. – Не надо говорить о прошлом. Вы просили прийти ради Леонарда – моего сына, – поэтому я здесь.
– Но то, что я собираюсь сказать, гораздо больше касается вас. К тому же как можно говорить о мальчике, не касаясь прошлого? Те дни, которые вы пытаетесь забыть, хотя, конечно, безуспешно, полны для меня счастливых воспоминаний. А разве вы не были счастливы в Уэльсе? – спросил мистер Донн самым нежным голосом.
Ответа не последовало, он не уловил даже слабого вздоха, хотя внимательно слушал.
– Не осмеливаетесь говорить, не осмеливаетесь отвечать, но сердце не терпит обмана и знает, что счастье было.
Внезапно прекрасные, но серьезные и даже мрачные глаза Руфи прямо посмотрели ему в лицо, и ее собственное лицо вспыхнуло пунцовым жаром.
– Я была счастлива и не стану этого отрицать. Что бы ни произошло, не отступлю от правды. Вот, я вам ответила.
– И все же, – возразил мистер Донн, тайно радуясь признанию и не сознавая той внутренней силы, которая позволила его сделать, – и все же не хотите вспомнить о прошлом! Но почему же? Если тогда вы были счастливы, то разве воспоминание принесет боль?
Он снова попытался взять ее за руку, однако Руфь спокойно отступила и, внезапно ощутив усталость, напомнила:
– Вы хотели что-то сказать о моем ребенке.
– О нашем ребенке.
Руфь вздрогнула и побледнела.
– Так что же все-таки вы намерены сказать?
– Многое! – воскликнул мистер Донн. – Многое, что может повлиять на его жизнь. Но все зависит от того, готовы ли вы меня выслушать.
– Слушаю.
– О боже! Руфь, вы сводите меня с ума. Совсем непохожи на то милое любящее создание, каким были когда-то! Жаль только, что стали еще красивее.
Руфь хоть и промолчала, но он услышал судорожный вздох.
– Готовы ли слушать, если не сразу заговорю о мальчике, которым может гордиться любая мать, любой отец? Да, я его видел – видел в убогом ветхом жилище. Даже без малейших земных благ он выглядел особой королевских кровей. Нельзя допустить, чтобы этот восхитительный ребенок не получил всего, чего достоин.
Лицо матери оставалось бесстрастным, хотя сердце забилось чуть быстрее: что, если сейчас он предложит забрать сына, чтобы дать ему достойное образование, о котором она всегда мечтала? Конечно, она откажется, как и от любого другого предложения, если оно будет подразумевать претензию на Леонарда, и все же порой ради сына Руфь мечтала о большем просторе, об открытом мире.
