– Руфь! Вы только что признали, что были счастливы! Тогда так сложились обстоятельства, что я, больной, оказался пассивным орудием в руках других лиц, но не забыл нежную сиделку, утешавшую меня в часы беспамятства. Даже сейчас, страдая лихорадкой, вижу себя в Лландху, в деревенской комнатке, а рядом вас – в белом одеянии. Тогда вы всегда носили белое.
Руфь заплакала, не в силах сдержать горячие слезы.
– Да, тогда мы были счастливы, – продолжил мистер Донн, черпая уверенность в ее смягчившемся настроении и вновь возвращаясь к признанию, которое считал для себя полезным. – Разве счастье не может вернуться?
Джентльмен говорил быстро, словно спешил высказать все предложения и убедить в собственной правоте.
– Если вы согласитесь, Леонард навсегда останется с вами, сможет учиться, где и как пожелаете. Деньги будут исправно поступать в любом названном вами количестве. Если только… если только счастливые дни вернутся.
Наконец Руфь заговорила:
– Я сказала, что была счастлива, потому что попросила Господа помочь и защитить и не отважилась солгать. Да, я была счастлива, но разве сейчас имеет смысл говорить об этом? Думать о счастье не осмеливаюсь, а о грядущем горе не должна. Бог прислал меня на землю не для того.
Мистер Донн взглянул с недоумением, пытаясь понять, что она имеет в виду. Слова остались для него туманными.
– Дорогая Руфь, успокойтесь! Вовсе незачем сразу отвечать на тот вопрос, который я задал.
– Вопрос? О чем вы спросили?
– Я понял, что не могу без вас жить, и предлагаю свое сердце в обмен на вашу любовь. Готов оказать Леонарду любую помощь, поскольку обладаю возможностями и средствами. Каждый, кто отнесся к вам с добром, будет вознагражден мной с благодарностью, превышающей вашу собственную. Если я могу сделать что-то еще, только скажите, и все будет исполнено.
– Выслушайте меня! – перебила Руфь, едва поняв смысл предложения. – Признавшись, что была счастлива с вами много лет назад, я едва не сгорела от стыда. И все же существует одно оправдание, пусть и слабое: тогда я была очень молода и не знала, насколько мое поведение противно святой воле Господа. Сейчас знаю. И говорю вам чистую правду: с тех пор постоянно жила с черным пятном в душе. Пятно это заставляло ненавидеть себя и завидовать тем, кто живет в чистоте и добродетели. Чувство вины отдаляло от ребенка, от мистера Бенсона, от его доброй сестры, от девочек, которых учу. Даже от самого Господа! Но тогда я жила слепо в сравнении с тем, что сделала бы, приняв ваши слова.
Руфь до такой степени разволновалась, что закрыла лицо ладонями и неудержимо зарыдала, а когда, слегка успокоившись, посмотрела на него полными слез прекрасными глазами, как можно спокойнее спросила, можно ли ей уйти (ушла бы немедленно, без разрешения, если бы не хотела услышать все, что он готов сказать о ее малыше). А мистер Донн до такой степени поразился ее совершенно иной красоте и так мало понял смысл того, что она сказала, что решил, будто еще немного, и она согласится, ведь в речи Руфи не прозвучало даже намека на обиду или гнев по поводу его бегства. А именно это препятствие казалось мистеру Донну самым сложным. Глубочайшее раскаяние он принял за земной стыд, который ему наверняка удастся развеять.
– Да, мне еще многое нужно сказать. Пока вы не услышали и половины. Не могу выразить словами, как глубоко люблю вас и готов посвятить жизнь исполнению любых ваших желаний. Вижу и знаю, что деньги вы презираете.
– Мистер Беллингем! Не могу слушать больше столь неприличные речи! Да, я грешна, но не вам дано судить… – охваченная безысходным горем, Руфь не смогла договорить.
Мистер Донн попытался ее утешить и положил было ладонь на рукав, но она брезгливо стряхнула его пальцы и отпрянула.
– Руфь! – воскликнул мистер Донн, явно оскорбленный. – Начинаю думать, что вы никогда меня не любили.
– Я никогда вас не любила? Да как вы осмеливаетесь такое говорить?
При этих словах взгляд его наполнился обжигающим огнем, а четко очерченные чувственные губы презрительно искривились.
– Тогда почему же так откровенно чураетесь меня? – раздраженно спросил мистер Донн.
– Я пришла не для того, чтобы со мной разговаривали в подобном тоне, а ради сына. Ради него готова выслушать любые предложения, но только не унизительные речи от вас.
– Не боитесь мне дерзить? Разве не понимаете, что сейчас вы в моей власти?
Руфь молчала. Ей очень хотелось уйти, но она опасалась, что он пойдет следом и в менее безопасном месте предпримет попытку завладеть ею. Здесь стояли рыбацкие сети, с каждой минутой все больше и больше обнажавшиеся отливом, а вехи, к которым они были привязаны, все отчетливее чернели над водой.
Мистер Донн обхватил ладонями ее опущенные руки.
– Попросите вас отпустить, и я сделаю это.
Он выглядел яростным, страстным и решительным. Его хватка была болезненной, и все же Руфь не шевельнулась и не издала ни звука.
– Попросите, – жестко повторил мистер Донн, слегка встряхнув ее.
