День добрался только до середины: в старомодном Эклстоне жизнь начиналась рано. С запада медленно плыли пушистые белые облака. Долину покрывали тонкие подвижные тени, а легкий западный ветер бережно играл высокой, ожидавшей сенокоса травой. Джемайма зашла на один из лугов возле поднимавшейся на холм дороги. Потрясение оказалось слишком сильным. Ныряльщик, готовый погрузиться в пучину, где обитает отвратительное чудовище, вряд ли испытал бы такой ужас, какой испытывала сейчас Джемайма. Еще пару часов назад (в ее представлении – всего мгновение) она не могла даже вообразить, что воочию увидит грешника. Речь не шла об убеждении, но все же она не сомневалась, что семейные устои и религиозные обстоятельства жизни защитят и оградят от непосредственного столкновения с пороком. Не будучи ханжой в оценке собственных поступков, она таила в душе фарисейский страх перед мытарями и грешниками. Ею владела детская трусость – та трусость, которая подсказывает скорее закрыть глаза на объект ужаса, чем храбро признать его существование. Отчасти такое отношение вызвали часто повторяемые нотации отца. Он четко разделял человечество на две группы: к одной, по милости Господа, принадлежал он сам с чадами и домочадцами, вторая группа состояла из тех, кто остро нуждался в реформировании; следовало направить на их исправление всю силу собственной морали – с увещеваниями, указаниями и наставлениями. В этом виделся долг, который следовало исполнить, но с очень малой долей надежды и веры, которые составляют живительный дух. Джемайма восставала против суровых отцовских взглядов, однако постоянное повторение не могло пройти бесследно: она смотрела на тех, кто оступился, с бесконечным физическим отвращением, вместо того чтобы воспринимать их с основанным на мудрости любви христианским сочувствием.
И вот теперь она увидела в ближайшем окружении особу – едва ли не родственницу, – запятнанную самым отвратительным для женской скромности грехом и к тому же сумевшую скрыть позор. Мысль о новой встрече с Руфью претила. Хотелось, чтобы гувернантка оказалась где-нибудь далеко-далеко, чтобы больше ее не видеть и ничего о ней не слышать, совсем забыть и никогда не вспоминать, что и такое встречается в этом солнечном, ярком, наполненном песнями жаворонков мире – под голубым небом, на сенокосном лугу, где она лежала жарким июньским днем. Щеки пылали румянцем, но крепко сжатые губы оставались бледными, а в глазах застыла тяжелая, злая печаль.
Была суббота, и крестьяне в этой части Англии заканчивали работу на час раньше. Так Джемайма поняла, что пора возвращаться домой. В последнее время она до такой степени уставала от конфликтов с собой, что старалась избегать любых упреков, вопросов и объяснений, а потому значительно точнее, чем в счастливые дни, соблюдала семейный распорядок. Но как же отчаянно сердце ненавидело весь мир! Как не хотелось встречаться с Руфью! Кому же тогда вообще можно доверять, если спокойная, скромная, деликатная, полная достоинства Руфь таила страшный грех?
По дороге домой вспомнился мистер Фаркуар. То обстоятельство, что до этой минуты он оставался в забвении, лишь доказывало мощь потрясения. А вместе с мыслью о джентльмене возникло первое милосердное чувство к Руфи. Этого не случилось бы, если бы в ревнивом сознании Джемаймы возникло подозрение, что Руфь как-то пыталась привлечь его внимание – взглядом, словом или интонацией. Вспоминая их общение, Джемайма была вынуждена признать, как просто и безыскусно Руфь держалась с мистером Фаркуаром. В ее манере не просто отсутствовало кокетство, но в течение долгого времени сквозило простое неведение. А когда, наконец, она осознала состояние его чувств, то повела себя со спокойным достоинством: не испуганно, не эмоционально и даже не робко, а просто и естественно. Джемайме лишь оставалось признать ее манеры искренними и честными. Здесь и сейчас не существовало даже тени лицемерия. И все же когда-то, где-то, кем-то была сотворена, а может быть, и произнесена та ложь, благодаря которой все приняли Руфь за очаровательную молодую вдову, какой она предстала. Могли ли знать правду мистер и мисс Бенсон? Неужели они приняли участие в обмане? Плохо зная свет, чтобы понять, насколько сильным оказалось искушение поступить именно так, чтобы дать Руфи шанс на жизнь, Джемайма не могла поверить в способность Бенсонов к сознательной лжи. Но тогда сама Руфь представала насквозь лицемерной особой, способной годами жить в доме и семье Бенсон, храня разъедающую сердце тайну! Кто же прав? Кто неправ? Кто добродетелен и чист? И вообще, найдется ли на свете такой человек? В сознании Джемаймы закачались основы мироздания.
