А что, если вся эта история ошибочна? Что, если могла существовать другая Руфь Хилтон? Джемайма снова перебрала в уме все подробности. Нет, невозможно. Раньше миссис Денбай носила фамилию Хилтон, как-то вскользь упомянула, что жила в Фордеме, незадолго до приезда в Эклстон побывала в Уэльсе. Сомневаться не приходилось. Помимо боли и ужаса открытия родилось ощущение власти над Руфью, но оно не принесло облегчения, а лишь усилило сожаление о недавнем невежестве, поэтому домой Джемайма вернулась с такой мучительной головной болью, что была вынуждена сразу лечь в постель.
– Покой, мамочка, только покой – вот и все, что мне сейчас нужно! – ответила она на участливые расспросы доброй миссис Брэдшо и осталась в своей тихой полутемной комнате.
Ставни тихо качались на легком ветерке, впуская в окно шелест листвы, уютное воркование дрозда и далекий шум городской жизни.
Ревность испарилась в неизвестном направлении. Джемайма могла презирать и даже ненавидеть Руфь, но точно знала, что ревновать больше неспособна. В гордой невинности она почти стыдилась недавнего чувства. Разве сможет мистер Фаркуар усомниться в выборе между ней и… Нет, она даже в мыслях не могла назвать Руфь так, как та того заслуживала. И все же он мог никогда не узнать правды – настолько искусно подавала себя соперница. Ах, если бы Господь послал луч света, способный показать, что на предательской земле правда, а что ложь! Могло случиться так (прежде чем горе ожесточило Джемайму, она верила в такую возможность), что Руфь прошла долгий путь покаяния и вернулась к некоему подобию чистоты. Одному Богу ведомо! Если нынешняя добродетель реальна, если после тяжкого восхождения на вершину другая женщина сбросит ее вниз злым, несдержанным языком, это будет нестерпимо жестоко! И все же если где-то существовал обман, если Руфь… Нет! Этого Джемайма в своей благородной чистоте допустить не могла. Какой бы ни была прежде, сейчас Руфь заслуживает уважения. Из этого вовсе не следовало, что Джемайма должна вечно хранить секрет. Она сомневалась в своей сдержанности, особенно если, вернувшись домой, мистер Фаркуар продолжит оказывать миссис Денбай знаки внимания, а та хотя бы в малейшей степени его поощрит. Судя по характеру Руфи, это невозможно. Впрочем, что можно считать невозможным после такого открытия? Оставалось лишь ждать и наблюдать. Как бы то ни было, а отныне Руфь всецело в ее власти. Странным образом уверенность в собственных силах вызвала в душе жалость и даже желание защитить. Ужас перед свершенным грехом не пропал, но чем больше Джемайма думала о пережитом грешницей, тем яснее осознавала жестокость возвращения в прошлое. И все же ради безопасности сестер придется не спускать с Руфи глаз. Ради своей любви она была обречена на постоянное наблюдение, однако сейчас испытывала слишком острое потрясение, чтобы осознать силу чувства, в то время как семейный долг казался единственной надежной опорой. После долгих раздумий Джемайма пришла к выводу, что сейчас не время вмешиваться в жизнь Руфи.
Вот так случилось, что Джемайма больше не сторонилась Руфи и ни словом, ни взглядом не выражала неприязнь, которую прежде едва скрывала. Руфь, конечно, не могла не заметить, что бывшая подруга постоянно стремилась оставаться рядом – как во время занятий с девочками, так и во время нечастых вечерних визитов вместе с мистером и мисс Бенсон или без них. Прежде мисс Брэдшо даже не пыталась скрыть стремления покинуть комнату, чтобы не общаться с Руфью и тем более не вступать в беседу. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она перестала сидеть в классной комнате, хотя в первые годы работы гувернантки с удовольствием присутствовала на занятиях. И вот теперь каждое утро Джемайма снова усаживалась за маленький круглый столик возле окна то с рукоделием, то с письмами, но что бы она ни делала: шила, писала или читала, – Руфь чувствовала, что наблюдение ни на миг не прекращается. Поначалу она радовалась переменам в поведении Джемаймы и надеялась терпением и скромными проявлениями любви вернуть расположение бывшей подруги, но постепенно серый, неподвижный, ледяной холод сдавил сердце жестче любых недобрых слов. Вспышки гнева можно было оправдать неуравновешенностью характера и бурным темпераментом, а нынешняя сдержанная манера стала результатом некоего глубокого чувства. Непреклонная суровость напоминала спокойную непримиримость безжалостного судьи. От столь неотрывного наблюдения Руфь порой едва не лишалась дара речи, все ее тело охватывала дрожь, как от порывов резкого восточного ветра.
Все свои умственные и душевные силы Джемайма сосредоточила на попытке понять, что же на самом деле представляет собой Руфь. Порой напряжение причиняло глубокую душевную боль, и тогда девушка стонала в голос и винила обстоятельства (не осмеливаясь обратиться к самому Создателю обстоятельств) в утрате недавнего счастливого невежества.
