Настал день, когда мистер Фаркуар окончательно вернулся в Эклстон и сообщил о полном выздоровлении Ричарда и о том, что предпринял для дальнейшего развития карьеры шурина, но, как он потом сам рассказал мистеру Бенсону, так и не понял, услышал ли отец хотя бы одно слово из подробного отчета.
– Не сомневайтесь, – заверил пастор. – Он не только услышал, но и по достоинству оценил каждое ваше высказывание.
– Я попытался добиться хоть какого-то мнения или эмоциональной реакции. Должен признаться, что на второе не особенно рассчитывал, но думал, что он непременно скажет, правильно ли я поступил, подобрав для Ричарда работу в Глазго, или разгневается оттого, что по собственной инициативе освободил его от партнерства.
– Как принял известие сам Ричард?
– О, раскаяние его безмерно. Если бы я никогда не слышал поговорки «Когда дьявол заболеет, я стану монахом», то даже поверил бы ему – или если бы Дик обладал большей силой характера и меньшей долей напускного благонравия. И все же работа в Глазго открывает прекрасные возможности. Четкие, вполне определенные обязанности, не слишком большая ответственность, внимательный и добрый начальник и возможность получить лучший круг знакомых, чем когда-либо прежде. Дело в том, что мистер Брэдшо всегда страшно боялся приятелей сына и стремился ограничить круг общения семьей, даже не позволял приглашать друзей домой. Право, думая о том, на какую неестественную жизнь мистер Брэдшо обрек сына, начинаю сочувствовать Ричарду и даже надеяться на его исправление. Кстати, вам удалось убедить матушку Леонарда отправить мальчика в школу? Ему грозит тот же риск изоляции, что и Дику. Когда вырастет, не сумеет выбрать достойных товарищей и слишком увлечется отдыхом, чтобы требовательно отнестись к общению. Вы говорили о моем плане?
– Да, говорил, однако безуспешно. Не могу утверждать, что Руфь когда-нибудь согласится обсудить этот вопрос. Кажется, ее пугает вероятность подвергнуть сына насмешкам из-за особенности его рождения.
– Но одноклассникам вовсе незачем об этом знать. К тому же когда-нибудь Леонарду все равно придется выйти из узкого круга и научиться жить в социуме.
– Верно, – грустно согласился пастор. – Но можете не сомневаться: если школа действительно способна принести пользу, то постепенно Руфь сама придет к этой мысли. Порой вызывает изумление, до какой степени глубокая, лишенная эгоизма преданность сыну вдохновляет ее на верные, мудрые решения.
– Очень хотелось бы приручить Руфь настолько, чтобы поговорить с ней как с другом. После рождения нашей дочки она часто навещает Джемайму. Жена рассказывала, что она спокойно сидит, держит малышку на руках и разговаривает так, словно на ней сосредоточилась вся душа, но едва на лестнице раздаются посторонние шаги, на лице Руфи появляется панический страх, как у загнанного животного, и она тут же пытается скрыться. При всем при этом ей удалось восстановить самообладание, и теперь уже она не до такой степени боится, когда за ней наблюдают.
– Можете добавить: «Своей деятельностью», – заметил мистер Бенсон. – Дома мы почти не слышим рассказов о ее работе. Если нужна помощь, Руфь просто говорит, в чем именно, а если нет – возможно, потому что ей хочется на время забыть о страданиях, которые приходится облегчать, или просто в силу природной сдержанности, – то узнаем о том, что и как она делает, только из рассказов благодарных пациентов. Если бы их не душили слезы, они бы не переставали ее благословлять. Да, позвольте заверить, что Руфь выходит из мрака и приносит свет в наш дом. Нам никогда не бывает так хорошо, как рядом с ней. Она всегда умела создавать ощущение покоя, но сейчас покой превратился в жизнерадостность. А теперь скажу пару слов о Леонарде. Сомневаюсь, что самый мудрый и опытный учитель сможет намеренно воспитать мальчика так, как это интуитивно делает мать каждый свободный час. Ее благородное, смиренное, набожное приятие последствий ошибки юности благотворно влияет на сына, чье положение (несправедливо, ибо он-то ни в чем не виноват) так похоже на ее собственное.
– Что же! Полагаю, пока придется оставить этот вопрос, – согласился мистер Фаркуар. – Должно быть, сочтете меня жестким и слишком практичным, если признаюсь: уверен, что от жизни с такой матерью вреда Леонарду не будет. И все же помните, что мое предложение действительно не только сейчас, но и еще пару лет. Как Руфь представляет будущее сына?
– Не знаю. Порой сам задумываюсь об этом, но она, кажется, нет. Это такой характер: она никогда не заглядывает в будущее и редко вспоминает прошлое, ей достаточно настоящего.
На этом разговор закончился. Когда мистер Бенсон передал его суть сестре, Фейт задумалась, несколько раз негромко присвистнула (хотя в последнее время почти избавилась от этой привычки) и наконец заключила:
