Старики помнят годы, когда в стране свирепствовал тиф, – годы, которые принесли во многие дома глубокое горе, а те, чьи близкие прошли испытание невредимыми, сторонятся тяжких воспоминаний. Тревога охватила всех и каждого; постоянные поиски зловещих симптомов вселяли ужас; Англию накрыло облако депрессии. Казалось, что изнуряющая тревога пропорциональна недавней беспечности воображаемой безопасности. Так оно и было на самом деле, ибо со времен царя Валтасара в радостные моменты жизни глас судьбы звучит особенно грозно, поэтому в продолжение своей истории обращусь именно к такому году.
Лето выдалось на редкость сухим и солнечным. Конечно, кое-кто жаловался на безжалостную жару, но другие указывали на щедрый рост и пышное цветение растений. Ранняя осень отметилась холодом и дождями, однако от неприятностей погоды людей отвлекло заполнившее все газеты и представившее тему для обсуждений гордое национальное празднование. В Эклстоне радость ощущалась живее, чем в других местах: благодаря триумфу оружия ожидалось открытие новых рынков для выпускаемой в городе продукции. Возникла надежда на возрождение сникшей в последние годы торговли. Помимо этих законных поводов для радости существовало также возбуждение по поводу приближения выборов. Случилось это вследствие обретения мистером Донном места в парламенте, обеспеченного поддержкой одного из влиятельных сторонников. По этому поводу Кранворты заранее прервали привычное оцепенение и ради привлечения избирателей разразились многочисленными помпезными событиями.
В то время как город поочередно обращался к этим темам – то думая и рассуждая о грандиозном возрождении торговли, то рассчитывая шансы выборов, до которых оставалось еще несколько недель, то посещая балы у Кранвортов, где сам хозяин прилежно танцевал со всеми красивыми дамами Эклстона, – медленно, незаметно подбиралась ужасная болезнь, зараза, которая не поддается изгнанию из убежищ порока и несчастья, а незаметно живет в темноте подобно дикому животному в берлоге. Эпидемия началась в бедных кварталах Ирландии, но там оказалась настолько привычной, что не привлекла внимания. Бедняки умирали без медицинской помощи, а врачи получили первые вызовы лишь после того, как тиф распространился среди священников Римско-католической церкви.
Прежде чем специалисты Эклстона смогли собраться и обсудить разрозненные данные о болезни, лихорадка, подобно дикому огню, распространилась сразу в нескольких местах города – не только среди опустившихся жителей, но и среди приличных бедняков и даже среди состоятельных, почтенных граждан. Ужас ситуации усугублялся тем, что, подобно другим эпидемиям, болезнь с самого начала распространилась стремительно и принесла множество смертей, не оставив надежды. Сначала раздался громкий крик, за ним последовало глухое молчание, а затем поднялся долгий плач выживших страдальцев.
Часть городского лазарета уже отвели для тифозных больных. Чтобы предотвратить распространение инфекции, пациентов отправляли туда со всей возможной поспешностью, и именно там сосредоточились все медицинские силы и знания.
Вскоре один из врачей скончался. Обычный персонал медицинских сестер и сиделок рассеялся за два дня. Оставшиеся ухаживать за больными сторонились тифозных палат. Даже высокое жалованье не могло соблазнить работниц на то, что они считали верной смертью. Доктора растерялись перед высоким уровнем смертности среди не охваченных помощью больных, зависевших исключительно от невежественных наемных сиделок – слишком грубых, чтобы признать торжественность смерти. Все это произошло в течение недели после первого признания эпидемии. И вот в один из таких мрачных дней Руфь тише обычного вошла в кабинет мистера Бенсона и попросила разрешения несколько минут с ним побеседовать.
– Конечно, дорогая! Присаживайтесь, – пригласил пастор, так как она остановилась перед камином, задумчиво глядя в огонь.
Однако Руфь, словно не услышав его слов, продолжала стоять неподвижно, и прошло еще несколько мгновений, прежде чем заговорила.
– Хочу сказать, что сегодня утром предложила свои услуги в переполненной тифозной палате. Меня приняли, и вечером я отправлюсь туда.
– Ах, Руфь! Именно этого я боялся. Утром, когда зашел разговор о страшной эпидемии, заметил твой взгляд.
– Но почему же говорите, что боялись, мистер Бенсон? Ведь вы сами навещали Джона Харрисона, старушку Бетти и многих других, о ком мы даже не слышали.
– Но ведь вы отправитесь совсем в другое место – туда, где воздух отравлен, а вокруг множество тяжелых больных! Вы хорошо подумали? Все взвесили?
Некоторое время Руфь постояла молча, хотя глаза ее наполнились слезами. Наконец очень тихо, но торжественно она произнесла:
– Да, подумала и взвесила. И все же, несмотря на страх и дурные предчувствия, решила, что должна идти.
Конечно, мысль о Леонарде не покидала ни мать, ни пастора, но они не спешили о нем упоминать. Наконец Руфь проговорила:
