– Тебе известно, что Дик никогда мне не нравился, и все же я сердита на мистера Фаркуара за то, что он так безжалостно и окончательно лишил его партнерства. И даже предложение отправить Леонарда в школу не меняет моего отношения. Он ведет себя как господин и повелитель! Можно подумать, что ты, Торстен, не сможешь научить мальчика лучше любого преподавателя во всей Англии! И все же не так переживала бы за Дика, если бы ему не пришлось трудиться где-то в Глазго за скромную плату, в то время как здесь мистер Фаркуар станет получать не треть, а половину прибыли!
Брат не смог ей сказать – и даже Джемайма не скоро узнала, – что причитавшуюся Ричарду как младшему партнеру долю мистер Фаркуар аккуратно откладывал на отдельный счет, чтобы вместе с процентами вернуть блудному сыну, когда тот делом докажет свое истинное раскаяние.
Когда у Руфи выдавалось свободное время, в дом при часовне приходил настоящий праздник. Она старалась освободиться от забот и печали, чтобы вернуться свежей, полной сил, готовой жизнерадостно оказывать любую помощь по хозяйству. Вся тонкая швейная работа, которую старшие женщины уже не могли выполнять, отныне доставалась ее быстрым, ловким пальцам. Копирование текстов или письмо под диктовку, дававшее отдых больной спине мистера Бенсона, также стало ее обязанностью, но больше всех радовался ее присутствию Леонард. Тогда наступало время тихих откровений, нежных признаний в любви, увлекательных прогулок, даривших силу и выносливость, тем более что она всегда шагала рядом. Теперь все поняли, как хорошо, что потрясение узнавания случилось именно тогда, когда случилось. Руфь удивлялась собственной трусости в стремлении скрыть от ребенка правду – ту правду, которая все равно рано или поздно открылась бы. Только благодаря милости Господа она выжила, чтобы поговорить с сыном по душам, защитить его и вселить мужество в противостоянии жестокому миру. Больше того, она втайне благодарила Бога за то, что открытие произошло, когда он был еще слишком маленьким, чтобы задавать вопросы об отце. Даже если вопрос время от времени и закрадывался в сознание, вслух никогда не произносился, так как прошлое стало для обоих запретной темой. Вот так, в ровном трудолюбивом настроении, дни сменялись днями и снова складывались в месяцы и годы.
Возможно, случившееся в это время одно небольшое внешнее происшествие трудно назвать событием, однако в сознании мистера Бенсона оно предстало именно таким. Примерно через год после увольнения Ричарда с должности младшего партнера в компании отца пастор встретил на улице мистера Фаркуара и услышал от него о достойном поведении молодого человека в Глазго, куда мистер Фаркуар недавно съездил по делам.
– Собираюсь сообщить отцу о его успехах, – заявил джентльмен. – Полагаю, семья слишком напугана молчаливым запретом любого упоминания о Дике.
– Молчаливый запрет? – переспросил мистер Бенсон.
– О! Наверное, не слишком точно выбрал выражение. Хотел сказать, что мистер Брэдшо завел обычай при первом же упоминании о Ричарде немедленно выходить из комнаты. Причем делает это настолько демонстративно, что все домашние постепенно поняли, что лучше молчать. Возможно, пока хорошего сказать было нечего, правило работало, но сегодня вечером обязательно туда пойду и позабочусь, чтобы хозяин не скрылся прежде, чем сообщу обо всем, что услышал и увидел в Глазго. Конечно, Ричард никогда не станет примером добродетели, так как воспитание лишило его морального мужества, однако при должном старании и отсутствии непреодолимых искушений сможет вести нормальную жизнь. Не то чтобы он станет предметом отцовской гордости, но и не заставит себя стыдиться.
А уже в следующее воскресенье случилось то небольшое происшествие, о котором я упомянула.
Во время дневной службы пастор заметил, что длинная скамья семейства Брэдшо больше не пустует. В темном углу белела склоненная в молитве седая голова хозяина дома. Когда он в последний раз почтил часовню своим присутствием, седина выглядела стальной, а сам он стоял прямо, во весь свой внушительный рост, с демонстративным сознанием правоты, достаточной для исполнения всех желаний и даже оставшейся, чтобы судить других. Теперь же белая, словно покрытая инеем голова никогда не поднималась. Частично скромность поведения объяснялась чувством неловкости, сопровождавшим открытый отказ от посещения часовни мистера Бенсона. Подобное чувство свойственно всем мужчинам. Пастор интуитивно проявил к нему уважение и после службы вышел вместе со своей семьей, даже не взглянув в ту сторону, где по-прежнему неподвижно сидел мистер Брэдшо.
Начиная с этого дня, мистер Бенсон поверил в возвращение прежнего дружеского чувства, хотя могло пройти неопределенное время, прежде чем обстоятельства дадут сигнал к возобновлению общения.
