Отныне каждый вечер мистер Бенсон отправлялся в госпиталь, чтобы узнать, как чувствует себя Руфь, и всякий раз возвращался с хорошими новостями. Тиф продолжал бушевать, но ее обходил стороной. Мистер Бенсон сообщал, что Руфь выглядит спокойной и умиротворенной за исключением тех случаев, когда чело омрачается печалью из-за смерти пациента, которую не удалось предотвратить самоотверженной заботой. Больше того, он утверждал, что Руфь никогда не выглядела такой красивой и одухотворенной, как сейчас, во время жизни среди болезни и горя.
В один из вечеров Леонард (ибо они осмелели в отношении инфекции) пошел вместе с дядюшкой на ту улицу, где стоял госпиталь. Мистер Бенсон оставил его в отдалении и велел вернуться домой, однако мальчик остановился, привлеченный толпой, пристально смотревшей в освещенные окна заведения. Конечно, что-то увидеть было невозможно, но у большинства этих бедных людей в доме смерти оставались родственники и друзья.
Леонард внимательно слушал. Поначалу разговор состоял из смутных и преувеличенных рассуждений (если они вообще могут оказаться преувеличенными) об ужасах эпидемии, а потом кто-то вспомнил о Руфи – его матери, – и Леонард затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.
– Говорят, когда-то она бесстыдно грешила, и эта работа – ее епитимья, – сказал кто-то.
Оскорбленный мальчик хотел было броситься к обидчику с кулаками, однако стоявший рядом старик возразил:
– Такая, как она, никогда не могла бы согрешить. Она работает не ради раскаяния, а ради любви к Господу и благословенному Иисусу. Непременно окажется перед светлым ликом Бога, в то время как мы с тобой будем стоять в сторонке. Говорю тебе, парень: когда умирала моя бедная дочка и никто не хотел к ней подойти, голова ее склонилась на ласковую грудь этой доброй женщины. Готов отомстить тебе за то, что назвал ее грешницей. – Старик поднял трясущуюся руку. – На ней лежит благословение тех, кто не боялся гибели.
Вокруг послышался шум множества голосов, каждый из которых свидетельствовал о благородном труде его матери. Сердце Леонарда радостно забилось, а голова закружилась от волнения. Мальчик не сознавал, как много Руфь сделала для людей. Она никогда не рассказывала о себе, смущенно сторонилась внимания и признательности. Можно сказать, что ее левая рука поистине не знала, что вершит правая, и сейчас Леонард с гордостью слушал свидетельства бедных людей о любви и благодарности. Восторг оказался непреодолимым. Мальчик гордо выпрямился, тронул старика за руку и попытался заговорить, но слезы опередили слова. Наконец ему удалось выдавить:
– Сэр, я ее сын!
– Ты! Ты ее сынок! Да благословит тебя Господь, паренек! – воскликнула пробившаяся сквозь толпу пожилая женщина. – Прошлой ночью она успокаивала мое дитя пением псалмов. Говорят, пела тихо, но очень красиво, и многие несчастные утешились, хотя были вне себя и давным-давно не слышали псалмов.
Много других обезумевших от горя людей обратились к сыну Руфи с благословениями, а он стоял, повторяя одни и те же слова:
– Это моя мама.
Начиная с этого дня, Леонард ходил по улицам Эклстона с высоко поднятой головой, ведь многие обращались к нему со словами благодарности.
Спустя несколько недель сила эпидемии спала, и паника в городе стихла, по крайней мере понизился уровень безумия, и все же порой тревога и страх безраздельно владели умами. Число пациентов госпиталя быстро сокращалось, и за приличные деньги нашлись желающие сменить Руфь на ее посту. И все же именно ей город был обязан значительным понижением уровня страха. Она добровольно, без мысли о благодарности или наживе отправилась в логово смертельной болезни. Попрощавшись с пациентами и служащими госпиталя, Руфь исполнила все рекомендации начальника госпиталя доктора Дэвиса по обеззараживанию и в сумерках вернулась в дом при часовне.
Обитатели поспешили проявить всю возможную заботу: тотчас приготовили чай, придвинули софу поближе к камину и заставили прилечь. Руфь с детской покорностью исполнила все указания. Когда принесли свечи, даже взыскательный взгляд мистера Бенсона не смог заметить других изменений в ее внешности, кроме легкой бледности. Глаза все так же сияли духовным светом, слегка приоткрытые губы оставались такими же розовыми, а улыбка хоть и появлялась реже, была такой же обаятельной, как прежде.
Следующим утром мисс Бенсон настояла, чтобы Руфь провела весь день на софе. Руфи хотелось заняться делами, помочь в работе по дому, однако пришлось подчиниться: мисс Фейт пожелала видеть ее едва ли не в болезненном состоянии.
Леонард сидел рядом и держал мать за руку, время от времени отрываясь от книги, словно хотел удостовериться, что она действительно вернулась. Мальчик принес цветы, которые Руфь отдала в день прощания. Пока сохранялась свежесть, он держал их в воде, а потом аккуратно высушил и убрал. Она же, в свою очередь, с улыбкой показала ту единственную розу, которую взяла с собой в госпиталь. Никогда еще связь между матерью и сыном не проявлялась настолько явственно.
