Заметные изменения были вызваны естественным ходом времени. Дом Бенсонов освещало и оживляло присутствие маленького Леонарда – теперь уже крепкого, рослого, статного шестилетнего мальчугана с красивым и умным лицом. Больше того, многие могли бы счесть его слишком умным для своего возраста. Жизнь в окружении пожилых, углубившихся в размышления людей воспитала в нем склонность к раздумью над тайнами, которые интересуют нас на пороге жизни, а потом – по мере того как взросление сталкивает с материальными сущностями, уходящими в небытие. Лишь эмоциональное потрясение способно вернуть к пониманию духовных ценностей.
Порой, серьезно и внимательно прислушиваясь к разговорам взрослых, Леонард выглядел подавленным и растерянным, но в другое время бурная мальчишеская энергия выплескивалась безудержно, и тогда ни трехмесячный котенок, ни весело брыкавшийся и бегавший по лугу жеребенок – ни одно юное живое существо не могло сравниться с ним в радостном буйстве.
«Постоянно жди проказ!» – ворчала Салли в такие минуты, но проказы эти не были преднамеренными или злокозненными, и она сама отчитала бы всякого, кто так отозвался бы о ее любимце. Так и случилось однажды, когда ей показалось, что с мальчиком дурно обращаются.
Дело было так: Леонард вдруг начал проявлять странную склонность к искажению правды. Он сочинял истории и рассказывал с таким серьезным лицом, что если в сюжете не случалось какой-то очевидной несуразицы (например, не появлялась корова в шляпе), то ему вполне можно было поверить. Раз-другой утверждения, высказанные убедительно и правдоподобно, приводили к неловким ситуациям. Дело в том, что все трое, болезненно переживавшие бессознательное смешение истины и лжи, не привыкли к детям, иначе непременно распознали бы ту стадию, которую непременно переживают многие растущие организмы, обладающие живой фантазией, поэтому однажды утром в кабинете мистера Бенсона состоялся серьезный разговор. Руфь сидела молча – очень бледная, с плотно сжатыми губами – и страдала, слушая, как мисс Бенсон излагает мнение о том, что вылечить Леонарда от фантазий сможет только примерная порка. Мистер Бенсон выглядел несчастным и растерянным. Для всех троих обучение и воспитание представляло собой серию экспериментов, а потому каждый тайно боялся испортить чудесного, любимого мальчика. Возможно, именно концентрация любви породила излишнюю тревогу и заставила решиться на более суровые меры, чем в большой семье, где любовь распределена более равномерно. Во всяком случае, смысл этого дня заключался в обсуждении порки. И даже Руфь, трепеща и холодея, согласилась, что это необходимо, только робко спросила, обязательно ли ей присутствовать при экзекуции (в роли палача предстояло выступить мистеру Бенсону, а местом проведения казни был выбран кабинет). Получив отрицательный ответ, она медленно, неуверенно поднялась в свою комнату, закрыла ладонями уши и принялась молиться.
Настояв на собственном решении, мисс Бенсон тут же пожалела ребенка и попыталась вымолить для него прощение, но мистер Бенсон руководствовался ее доводами, а на все просьбы отвечал одно и то же: «Если это правильно, то должно быть исполнено!»
Он вышел в сад и медленно, словно стараясь оттянуть экзекуцию, выбрал и вырезал длинный гибкий прут бобовника. Вернувшись в дом через кухню, он взял недоумевавшего мальчика за руку, молча завел в кабинет, поставил перед собой и принялся читать нотацию о важности правды и вреде лжи, намереваясь закончить речь словами, которые считал моралью любого наказания: «Раз не можешь сам запомнить, придется тебя поучить. Глубоко сожалею, но это необходимо, не то ты сразу все забудешь».
Однако прежде, чем пастор достиг верного и желанного вывода, пока сердце его обливалось слезами при виде испуганного угрожающими словами ребенка, в кабинет ворвалась Салли и в негодовании возопила:
– И что же вы собираетесь делать этим прекрасным прутом, который только что вырезали, мастер Торстен?
Глаза ее пылали возмущением в ожидании ответа, который она заранее знала.
– Уходи, Салли! – приказал раздосадованный новым препятствием мистер Бенсон.
– Шагу не сделаю прежде, чем отдадите мне этот прут, которым собираетесь сотворить худое дело! – категорично заявила служанка.
– Салли! Вспомни мудрые слова: «Тот, кто пожалеет розги, испортит ребенка», – сурово заявил мистер Бенсон.
– Да, помню, – ответила Салли. – Но помню и еще кое-какие слова, которые вам вряд ли понравятся. Слова эти сказал мудрый царь Соломон. Но ведь был еще и сын Соломона – царь Ровоам, тоже не из пугливых. Отлично помню, что говорится о нем во второй Хронике, в четырнадцатой строфе двенадцатой главы: «И он (то есть царь Ровоам), в детстве испробовавший розгу, творил зло, ибо не подготовил сердце свое к приятию Бога». Я не для того пятьдесят лет подряд каждый вечер старательно читала Писание, чтобы подчиниться диссентеру! – заявила она торжествующе и, уверовав в собственную победу, протянула ребенку руку. – Пойдем, Леонард.
Однако мальчик даже не пошевелился, а в нерешительности посмотрел на мистера Бенсона.
