Наверное, это было суеверием – осмелюсь сказать, что так, – но Руфь никогда не ложилась в постель, не взглянув напоследок на мальчика и не сказав: «Да пребудет на все Твоя воля».
Но даже трепеща от бесконечного страха при мысли о неведомых глубинах грядущего, она чувствовала, что благодаря произнесенным ночью словам утром ее драгоценный сын проснется таким же румяным, здоровым и веселым, как просыпаются те дети, чей сон хранят Божьи ангелы.
Ежедневные часы отсутствия во время работы с девочками Брэдшо лишь укрепляли любовь к Леонарду. Все вокруг способствует расцвету чувства, если корни его уходят в глубину искреннего сердца, поэтому, возвращаясь домой, после мгновения смутного страха она с восторгом видела сиявшее лицо мальчика, когда он распахивал дверь, встречая ее. По всеобщему молчаливому согласию в его обязанности входило слушать, когда она постучит, и со всех ног мчаться в коридор, чтобы быстрее ее впустить. Если же вдруг мальчик оказывался в саду или в чулане, среди сокровищ, то тетушка, дядюшка или Салли непременно напоминали ему, что пора вернуться к исполнению небольшой, но почетной и радостной обязанности. Никто другой не считался достойным исполнить священный долг, регулярность которого не притупляла радость встречи матери и сына.
Как мистер Брэдшо нередко говорил самой Руфи и Бенсонам, труд ее в высшей степени удовлетворял всю семью. Чрезмерные похвалы нередко смущали скромную гувернантку, но приходилось мириться со склонностью господина к покровительству. Видя, с каким спокойным смирением мистер Бенсон принимает подарки и похвалы, в то время как искреннее слово одобрения или молчаливое признание равенства стоило бы всего сказанного и сделанного, Руфь также старалась держаться смиренно и признавать те добрые черты, которые, несомненно, присутствовали в характере успешного промышленника. Сейчас этот деловой, проницательный, презиравший неудачников человек еще больше разбогател, достигнув небывалого успеха в бизнесе. Однако он сурово осуждал не только отсутствие деловой хватки. Ни единая моральная оплошность, а тем более ни единая провинность не оставалась без его строжайшего, безжалостного комментария. Сам безупречно чистый в мыслях и поступках – будь то по собственному мнению или по мнению любого, кто брался его судить, – сумев наилучшим образом распорядиться средствами, он имел полное право рассуждать и поступать с почти ханжеской в показной благодарности к самому себе строгостью. Каждое случившееся прегрешение или несчастье мистер Брэдшо объяснял каким-нибудь прошлым действием, которое, как он предрекал, должно было привести к позору. Если вдруг чей-то сын отбивался от рук и вел себя дурно, он не испытывал ни капли сочувствия, считая, что неприятность можно было предотвратить более строгим воспитанием или более религиозной жизнью. Молодой Ричард Брэдшо казался спокойным и послушным юношей, а значит, и другие отцы могли бы иметь таких же сыновей, если бы постарались внушить им повиновение. Ричард был единственным сыном, и все же мистер Брэдшо мог утверждать, что тот никогда не знал воли. Впрочем, глава семьи признавал (а он часто признавал ошибки жены), что миссис Брэдшо воспитывала девочек не настолько твердо, как ему бы хотелось, поэтому порой Джемайма проявляла излишнее своеволие, хотя отца всегда беспрекословно слушалась. Да, дети всегда растут послушными, если родители проявляют решительность и строгость, и при правильном воспитании обязательно вырастают хорошими людьми, а если поступают дурно, то должны принять последствия собственных ошибок.
Когда муж не слышал, миссис Брэдшо осмеливалась шепотом высказывать свое мнение, однако если поблизости звучал его голос или звук шагов свидетельствовал о приближении супруга, она тут же умолкала и спешила занять детей каким-нибудь угодным ему делом. По правде говоря, Джемайма восставала против подобного порядка, считая его слегка неискренним, но даже она пока не отваживалась преодолеть священный трепет перед отцом и действовать независимо от его воли, в соответствии с собственным чувством истины, а точнее, в соответствии с порывами собственной горячей, страстной натуры. В присутствии мистера Брэдшо светившееся в ее глазах своеволие меркло и уходило вглубь. Отец понятия не имел о терзавших дочь сомнениях, не догадывался о свойственной брюнетке почти южной ревности. Джемайма вовсе не была хорошенькой. Плоское круглое лицо скорее можно было назвать некрасивым, и все же окружающие с удовольствием смотрели на выразительный облик, на вспыхивавшие при каждом движении чувств глаза, на яркий румянец, то и дело украшавший щеки, и на безупречные зубы, превращавшие улыбку в солнечный луч. Но если девочке казалось, что с ней обошлись несправедливо, если ее посещало сомнение или она за что-то на себя сердилась, губы ее тут же крепко сжимались, лицо бледнело и становилось почти серым, а гнев затуманивал глаза мрачной дымкой. Впрочем, в присутствии отца Джемайма говорила мало, а взглядов и интонации он не замечал.
