В детстве и ранней юности брат Ричард также предпочитал отмалчиваться, но с тех пор, как, готовясь занять место младшего партнера в фирме мистера Брэдшо, устроился на должность служащего в Лондоне, во время нечастых приездов домой стал более разговорчивым. Речь его звучала очень прилично и затрагивала темы высокой морали. Но, к сожалению, рассуждения о добродетели напоминали те цветы, которые дети срывают и втыкают в землю без корней: они не выросли из глубины сердца. Поведение других людей Ричард судил так же строго, как отец. Однако если мистер Брэдшо всегда оставался искренним в строгих приговорах и чувствовалось, что так же сурово он отнесся бы к собственной оплошности, слова Ричарда вызывали легкое недоверие. Многие качали головами вслед образцовому сыну – правда, так поступали те отцы, чьи дети повели себя дурно и заслужили строгое публичное осуждение мистера Брэдшо, – поэтому отрицательная реакция могла служить мелкой местью. И все же Джемайма ощущала неискренность и не доверяла брату. Она сочувствовала сопротивлению отцовской власти, в котором Ричард признался в редкую минуту откровения, однако встревоженная совесть не могла примириться с обманом.
В Рождество брат и сестра сидели возле ярко пылавшего камина, и Джемайма держала в руке старую газету, чтобы прикрыть лицо от жара. Неторопливый разговор касался семейных дел, а во время паузы взгляд девушки случайно упал на фамилию великого актера, который недавно успешно исполнил главную роль в одной из пьес Шекспира. Прекрасно написанная рецензия запала в душу.
– Как бы хотелось посмотреть этот спектакль! – воскликнула Джемайма.
– Правда? – равнодушно отозвался брат.
– Конечно! Только послушай! – и она начала читать хвалебные строки.
– Эти журналисты состряпают статью из чего угодно, – зевнув, перебил Ричард. – Я собственными глазами видел этого актера. Да, действительно играет очень хорошо, но все же шум вокруг его имени устраивать не стоит.
– Ты видел? Неужели и вправду видел пьесу? Но почему же не признался раньше? Пожалуйста, расскажи подробно! Мог бы упомянуть в письме!
Ричард скептически улыбнулся:
– Ну, знаешь ли… Поначалу впечатление очень сильное, но скоро начинаешь относиться к театру как к сладкому пирожку.
– Ах, до чего же хочется в Лондон! – нетерпеливо воскликнула Джемайма. – Обязательно попрошу папу разрешить мне поехать к тетушке и дядюшке Смит. И непременно схожу в театр. Для меня это вовсе не сладкий пирожок!
– Даже не пытайся! – возразил Ричард вполне серьезно и даже горячо, не зевая и не улыбаясь. – Отец ни за что на свете не позволит тебе сходить в театр, а эти Смиты такие старомодные, что наверняка наябедничают.
– Как же тогда ты смог увидеть пьесу? Неужели папа тебе разрешил?
– О, мужчинам позволено многое из того, что запрещено девушкам.
Джемайма задумалась, а Ричард тут же пожалел о неосторожном откровении и с тревогой добавил:
– Об этом необязательно говорить.
– О чем? – в недоумении переспросила сестра, так как мысли ее унеслись далеко.
– О том, что я раз-другой побывал в театре.
– Конечно, никому не скажу, – пообещала Джемайма. – Разве кто-то захочет об этом знать?
Однако вскоре она с удивлением и даже неприязнью услышала, как, поддакивая отцу в осуждении какого-то молодого человека, Ричард особо подчеркнул его интерес к театру. Правда, о том, что сестра сидит неподалеку, он не подозревал.
Мери и Элизабет – те младшие девочки, с которыми занималась Руфь, – по характеру больше напоминали сестру, чем брата. Ради них строгие домашние правила иногда немного смягчались. Старшая, Мери, была почти на восемь лет моложе Джемаймы, а между ними трое детей умерли. Девочки нежно любили Руфь, обожали Леонарда и часто секретничали – главным образом рассуждали о том, выйдет ли Джемайма замуж за мистера Фаркуара. Обе внимательно наблюдали за старшей сестрой, и каждый день приносил свежие аргументы, подтверждавшие или развенчивавшие надежды.
Руфь вставала рано и до семи делила с Салли и мисс Бенсон обязанности по дому, будила Леонарда, помогала ему одеться и до молитвы и завтрака проводила с ним время. Ровно в девять начиналась работа у мистера Брэдшо. Она присутствовала на уроках латыни, письма и арифметики, которые давали приходящие учителя, потом читала девочкам и выводила их на прогулку, причем обе льнули к ней как к старшей сестре, разделяла с семьей ленч и в четыре возвращалась домой. Счастливый дом! Тихое, спокойное время!
Мирные дни складывались в недели, месяцы и годы. Руфь и Леонард взрослели, набирали зрелость и силу своих лет. К счастью, странных, старомодных обитателей дома пока не тронули ни болезни, ни дряхлость.
