Что же касается Джемаймы, то иногда она думала, что почти ненавидит мистера Фаркуара. «Какое право он имеет меня отчитывать? Едва терплю отцовские нотации и ни за что не потерплю его упреков. Относится ко мне как к ребенку, как будто, повзрослев и узнав жизнь, изменю свои взгляды. Уверена, что никогда не захочу познать свет, если после этого стану думать так же, как он, каким бы умным он ни был! Не понимаю, что заставило его снова принять Джема Брауна на работу садовником, если считает, что лишь один преступник из тысячи исправляется и становится хорошим. Когда-нибудь обязательно спрошу, не поступил ли он тогда по душевному порыву, а не по принципу. Бедные порывы! Как же безжалостно вас обвиняют! Непременно скажу мистеру Фаркуару, что не позволю собой управлять. Если поступаю так, как велит папа, то никто не должен замечать, охотно я это делаю или нет».
После подобных размышлений Джемайма попыталась противостоять мистеру Фаркуару: говорила и делала то, что тому явно не понравится. Наконец, зашла так далеко в своем упрямстве, что тот глубоко опечалился и даже прекратил возражать и отчитывать, и тогда она испытала разочарование и раздражение. Странным образом, несмотря на стремление к независимости, девушка любила слушать его лекции. Не то чтобы она заметила симпатию мистера Фаркуара, а просто почувствовала, что выслушивать возражения приятнее, чем встречать спокойное равнодушие. Младшие сестры давно все рассмотрели своими зоркими глазами, проанализировали обстановку и пришли к соответствующим выводам. Каждый день приносил какую-нибудь новую тайну, служившую темой уединенных бесед.
– Лиззи, ты заметила слезы на глазах Майми, когда мистер Фаркуар выразил недовольство ее словами, что хорошие люди всегда скучны? По-моему, она влюблена.
Последние слова Мери произнесла особенно глубокомысленно и сразу ощутила себя двенадцатилетним оракулом.
– А мне кажется, нет. Я тоже часто плачу, когда папа сердится, но ведь я в него не влюблена.
– Да, но ведь ты и не выглядишь так, как выглядела Майми.
– Не называй ее Майми. Сама знаешь, что папе это не нравится.
– Папе так много всего не нравится, что запомнить невозможно. Но хватит об этом, лучше послушай, что расскажу. Только смотри: никому ни слова!
– Обещаю, Мери. Так что же?
– Даже миссис Денбай?
– Даже миссис Денбай.
– Так вот, недавно – в пятницу – Майми…
– Джемайма! – поправила более послушная Элизабет.
– Хорошо, Джемайма, – недовольно проворчала Мери, – попросила меня принести с ее стола конверт. И что же, по-твоему, я увидела?
– Что же? – нетерпеливо переспросила сестра, ожидая чего-нибудь не меньше алой валентинки с официальной подписью: «Уолтер Фаркуар. Фирма «Брэдшо, Фаркуар и компания».
– Увидела листок бумаги с похожими на научный чертеж линиями. И сразу вспомнила, как однажды мистер Фаркуар рассказал нам, что пуля летит не прямо, а по дуге, и нарисовал эту картинку. А Майми…
– Джемайма, – вставила Элизабет.
– Да-да. Так вот, она сохранила листок, а в углу написала: «У.Ф., третье апреля». Разве это не похоже на любовь? Джемайма терпеть не может полезную информацию – почти так же, как я, – но все же сохранила картинку и даже подписала.
– Если это все, то Дик хранит листок с написанным на нем именем мисс Бенсон, хотя ничуть в нее не влюблен. Возможно, мистер Фаркуар нравится Джемайме, а она ему не нравится. Она только недавно начала зачесывать волосы наверх, а он, насколько помню, всегда был очень серьезным человеком, к тому же немолодым. Разве не замечаешь, как часто он указывает ей на ошибки? Почти отчитывает.
– Да, конечно. Но при этом вполне может ее любить. Вспомни, как часто папа отчитывает маму, а ведь они любят друг друга.
– Что же, посмотрим, – заключила Элизабет.
Бедная Джемайма не подозревала, что четыре внимательных глаза наблюдают за ней даже тогда, когда, как ей казалось, она сидела наедине со своей тайной. Глубоко опечаленная холодным, молчаливым прощанием мистера Фаркуара (рассердившись на ее упрямство, джентльмен даже не стал возражать и ушел, едва поклонившись издали), Джемайма начала понимать, что равнодушию и безразличному спокойствию предпочла бы гнев и упреки. Открытие поразило и озадачило, внушив не столько надежду, сколько головокружительный страх. На миг захотелось стать такой, какой мистер Фаркуар желал ее видеть, ради него полностью измениться, но гордость тут же возобладала, и, сжав зубы, Джемайма раз и навсегда решила, что пусть он любит ее такой как есть или не любит вовсе. Если не готов принять ее со всеми недостатками, то и не надо. «Любовь» – слишком высокое и благородное слово для такого холодного, расчетливого чувства, как у того, кто старается найти соответствующую теории жену. К тому же, думала Джемайма, в намерении измениться, чтобы заслужить чью-то любовь, есть что-то унизительное. И все же, если она ему безразлична, если равнодушие продлится, то жизнь потеряет смысл. Можно ли вынести такой удар?
От страданий, которые Джемайма боялась представить и все же готовилась встретить, ее отвлекло появление матушки.
