С тех пор никто не мог ни уговорить, ни заставить девушку побеседовать с мистером Фаркуаром. В простейших словах и действиях она подозревала интригу, а от постоянных подозрений становилась все более несчастной. Даже если гость произносил любезные сердцу слова, она не испытывала к нему симпатии. Однажды вечером Джемайма слушала, как он рассуждает с отцом о принципах торговли. Мистер Брэдшо отстаивал необходимость самой жесткой, суровой работы, совместимой с понятием честности. Если бы это говорил не отец, можно было бы подумать, что некоторые утверждения не соответствуют христианским принципам. Он настаивал на жестких сделках и требовании неукоснительно, день в день получать платежи по счетам. Только так, по мнению мистера Брэдшо, имело смысл вести торговлю, а если допустить хотя бы небольшое отклонение и вместо строгости проявить чувства, то все надежды на процветание бизнеса тотчас рухнут.
– А если предположить, что отсрочка платежа на месяц смогла бы спасти покупателя от банкротства? – возразил мистер Фаркуар.
– Я бы все равно ее не предоставил. Позволил бы начать заново, как только он пройдет через суд по делам о несостоятельности. А если бы это ему не удалось, возможно, допустил бы скидку. Но все равно никогда не смешал бы справедливость с благотворительностью.
– Однако благотворительность (в вашем смысле слова) вырождается, в то время как справедливость возрастает.
– Это не справедливость. Справедливость определенна и незыблема. Нет, мистер Фаркуар! Нельзя допускать в торговлю никаких идей в духе Дон Кихота.
Разговор продолжался в том же духе, в то время как лицо Джемаймы светилось сочувствием к мнению гостя. Так продолжалось до тех пор, пока, подняв заинтересованный взор, она не перехватила взгляд отца, яснее всяких слов сказавший, что он внимательно наблюдает за влиянием слов мистера Фаркуара на дочь. Джемайма похолодела при мысли, что отец специально продолжает спор, чтобы вызвать возражения, рекомендующие партнера наилучшим образом. Она бы с радостью позволила себе полюбить мистера Фаркуара, однако постоянные интриги, в которых, возможно, он принимал пассивное участие, вызывали отчаяние. Джемайме даже захотелось, чтобы эти люди перестали притворяться, что добиваются ее согласия на брак. Подобно фигурам на шахматной доске, все они пытались занять правильные места. Уж лучше быть проданной открыто, как восточная невеста. Во всяком случае, там никто не стыдится собственной роли в сделке. «Блестящее управление» мистера Брэдшо имело бы для мистера Фаркуара весьма печальные последствия. Надо сказать, что он не принимал участия в сговоре и, узнав правду, обиделся бы не меньше Джемаймы. К счастью, впечатление, произведенное Руфью в описанный мной вечер, углубилось ее манерами во время нескольких последующих встреч, особенно по сравнению с поведением мисс Брэдшо.
Джентльмен пришел к выводу, что бессмысленно оказывать Джемайме столь откровенно ненавистное ей внимание. Должно быть, молодой девушке – вчерашней школьнице – он казался слишком старым. Не хотелось терять дорогую сердцу дружбу из-за напрасных попыток ухаживания. Мистер Фаркуар верил, что навсегда сохранит дружеское расположение. Даже недостатки Джемаймы казались ему интересными, за что, думая о ней как о будущей жене, он серьезно и бесполезно себя корил. Но ведь по отношению к младшей подруге доброжелательный интерес мог бы стать весьма благотворным. В то же время миссис Денбай, хотя и немногим старше по возрасту, так рано познала печаль и заботы, что успела повзрослеть. К тому же скромная сдержанность и спокойное, невозмутимое исполнение ежедневных обязанностей вполне соответствовали понятиям мистера Фаркуара о характере и поведении жены. И все же перенести предпочтение с одной особы на другую оказалось мучительно трудно. Если бы Джемайма сама не помогла это сделать всеми доступными ей средствами, то он бы вряд ли справился.
Да, мисс Брэдшо сделала все возможное, чтобы отдалить преданного поклонника и возлюбленного – ибо фактически мистер Фаркуар был именно возлюбленным, – и вот теперь увидела, что он уходит навсегда, безвозвратно. Ревнивое, раненое сердце безошибочно почувствовало – даже раньше, чем герой признался себе, – что его привлекла милая, прелестная, сдержанная, полная достоинства Руфь, которая неизменно думала, прежде чем что-то сказать (к чему мистер Фаркуар безуспешно призывал Джемайму), никогда не поддавалась внезапным порывам, шествовала по миру невозмутимо и осознанно. Чего теперь стоили запоздалые сожаления о том времени, когда любимый человек смотрел на нее серьезно и внимательно, как теперь смотрел на Руфь, и о собственных глупых фантазиях, побудивших отвергнуть все проявления чувства!
«Совсем недавно, в марте, он называл меня «дорогая Джемайма». Ах, я прекрасно это помню! Помню и букетик тепличных цветов, подаренный в ответ на охапку диких нарциссов. Как бережно он их принял, как признательно взглянул, как искренне поблагодарил! Увы, все это в прошлом!»
В гостиную вбежали разгоряченные счастливые сестры.
