— Моя сайво-гуэлле, дух-рыба привезла к тебе.
— Зачем? — Загадочный ответ вовсе сбил с толку.
— У тебя есть то, что мне нужно. Я хочу взять... Но сначала отдам тебе что-то.
Она отвязала от пояса короткую тонкую веревку с узлами и как дар протянула Палицыну.
— В ней завязаны ветра. Когда развяжешь первый узел, падет малый ветер. Развяжешь второй — задует сильный ветер. Из третьего узла вылетит совсем буйный ветер, поднимет бурю. Они полетят в ту сторону, какую укажешь.
Девка, наклонясь, вложила веревку в безвольную руку Аверкия.
— Не выбрасывай. Тебе это пригодится.
Легко поднявшись, она шагнула к борту. Оглянулась, опять с манящей улыбкой. Села на борт и, ловко перекинув ноги, прыгнула. Палицын с изумленным вскриком вскочил, перегнулся через бортовую обшивку лодьи.
Никаких следов на воде. Девица пропала, точно и не было. Греза, морок, наважденье. Беззвучно плескала о лодейные бока Двина. Будто оглушенный, Аверкий долго стоял без движения, завороженно всматриваясь в светлый речной ток.
— Ай сронил чего, Аверкий Иваныч? — Рядом возник Спирька, зевающий во всю свою широкую пасть. — Вот не обыкну никак: утро тут али день? Али ночь еще?.. Гляди-ко. Соль, что ль, везут в Колмогоры?
В полуста саженях шли на веслах один за другим два плоскодонных дощаника, на каждом насыпано по белой соляной горе.
— Из Нёноксы. Ай монастырские, — сообщил Спирька, нахватавшийся знаний от колмогорских пристанских мужиков.
С кормы лодьи донеслась перебранка судового вожа с подкормщиком. Мощный стрелецкий храп, казалось, добавлял трепетания парусу. Палицын, уже решивший было выбросить дикую грезу с девкой из головы и сердца, вдруг увидел в руке размочаленную на концах веревку с тремя узлами.
Замахнулся, чтобы бросить подальше в реку. Но отчего-то остановился, сжал узелки в кулаке.
* * *
Николо-Корельский монастырь пристроился на самом левом устье Двины. Совсем недалеко дышало море, а на больших лодьях и иноземных кораблях только с моря и можно было подплыть к обители, хозяйствовавшей на этом берегу Студеного моря. Для аглицких немцев, объявившихся тут почти два десятка лет назад, монастырь стал первой пристанью на Руси. Потом уже они обустроили свои торговые причалы напротив через реку, на Яграх — острове, приглянувшемся им зарослями цветущего шиповника и оттого прозванном Розовым. Отстроили гостиный дом, амбары и всякое лето разгружали здесь до десятка своих кораблей, забирая в обратный путь то, чем богата Русь и что сторговали в Колмогорах у русских купцов. Еще год назад в речном рукаве между монастырем и аглицкой Никольской гаванью сновали карбасы, дощаники, морем вокруг двинских островов частили насады, важными гостями шествовали заморские трехмачтовые суда величиной с хоромы.
Теперь о той бурной жизни напоминал лишь одинокий корабль, давно стоявший на ягорском причале, никуда не торопившийся. Только монахи знали, сколько немцев оставалось в гостином доме на Яграх. Те иногда приплывали в монастырь, покупали скот, рыбу, хлеб, со скуки слушали русское богослуженье и пытались любезничать с бабами-богомолками. Женки шарахались от немцев, как от черта.
С одним из них Аверкий столкнулся у монастырских ворот.
— Шульц?! — От изумления глаза полезли на лоб. — Ты?!
Босой лицом немец, сперва остолбенев, вежливо приподнял свою широкую, как блин, заморскую шапку, затем натянул ее глубже на лоб.
— Я не ест Шульц, господин меня с кем-то путайт.
— Ни с кем я тебя не путаю! — возмутился Аверкий. — Как ты здесь очутился? Бороду соскоблил... Поговаривали, ты сбежал после того, как...
— Я снова говорийт, господин ошибайся. — Палицына полоснул холодный и острый взгляд иноземца из-под шляпы. — Я ест Уильям Гилмор, представляй англиски торговый Москоу компани. Чест имей.
Откланявшись, немец зашагал по мощеной брусом дороге к берегу. Аверкий смотрел ему вслед, невольно сжимая кулаки. Вдруг обернувшись, он увидел на высоком крыльце монастырского гостевого дома государева посла Ивана Старого с кружкой в руке, тоже глядевшего в его сторону. Старый не только по прозванию, но и годами, Иван Григорьевич пренебрежительно выплеснул содержимое кружки под крыльцо и скрылся в сенях. Палицын, злясь на себя и на проклятого немца, а может, и на бодливого старика, ринулся к гостевому дому...
Клетскую дверь, за которой жил царский посол, он открыл ногой. Обе руки были заняты, а холопа и монаха-служку он отослал прочь. Сгрузил пару откупоренных аглицких винных бутылей и две высокие чарки на стол, за которым мрачно и постно трапезовал Иван Григорьевич. Старый служилец, ходивший в невеликом чине стряпчего, сердито посмотрел на его приношенье, затем на самого Палицына.
— Я целовал крест на том, чтоб не пить и не есть с земскими, не иметь с вами общения...
Гневный рев прервал миролюбивое вступление. Бутыль и обе чарки полетели на пол. Вторую бутыль воинский голова успел спасти.
— Прочь! — Палец Ивана Григорьевича указывал на дверь. — Поучись вежеству, щенок!
Аверкий, отступая от разлившейся красной лужи, в злом возбуждении процедил:
