Да, днем было хорошо. Легко и просто. Развлечения, театры, беготня по магазинам, рестораны, катание на катере — все это не оставляло ни времени, ни места для черных мыслей. Но вот ночью… Ночью было потруднее. До самого рассвета Арсен не смыкал глаз, в бессильной попытке загнать обратно прущий из дальних глубин его существа жуткий по безысходности, не знающий пощады вопрос: «А что дальше?». Гложущим, беспокойным червяком жил он внутри Арсена, лишал покоя.
Елена тоже просыпалась среди ночи.
— Что с тобой, милый?
— Не знаю, не спится.
— Тебя что-то тревожит?
— Нет.
— Ты это говоришь, чтобы меня успокоить?
— Спи, Лена. Ты спи. Не думай. Это у меня пройдет.
Однажды, готовясь ко сну, Елена в одной сорочке сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. В зеркале было видно, как Арсен листает купленный днем номер «Огонька». Неожиданно он опустил журнал и стал как-то странно, задумчиво, смотреть на Елену, очевидно, не догадываясь о том, что она его тоже видит.
В конце концов Елена не выдержала:
— Как ты странно смотришь на меня.
Арсен бросил журнал на постель.
— Лена, я давно уже хочу спросить. То, что ты пережила за это время, никак не отразилось на твоем чувстве ко мне?
Елена не ответила, но по ее лицу было видно, что она не понимала, зачем он об этом спрашивает.
— Лена, ты меня не слушаешь?
— Слушаю… Но… не понимаю, о чем ты? Я никогда не думала об этом.
— И все же, — настаивал Арсен.
Елена напряженно сморщила лоб.
— Это, наверное, ненормально, но… у меня получилось совсем наоборот. Я не могу объяснить это словами.
— А если бы они, эти годы, повторились?
Елена пожала плечами.
— Ну что же, наверное, я бы тоже повторилась…
Она так и не поняла, имел ли этот странный разговор какое-то отношение к ночным тревогам и бессоннице Арсена. Впрочем, Арсен тоже этого не знал.
Однако через неделю он все-таки получил более обстоятельный ответ на свой вопрос — Елена призналась ему, что беременна…
Заканчивалась вторая неделя их гостиничной жизни, а «подходящей» работы для Арсена все еще не было. Тогда он пошел к Эдуарду и попросил его отвезти их к Вагифу Зейналову.
— Не возвращаться же обратно в село!
— А почему бы и нет? — удивился Эдуард. — Твое место там. Здесь тебе нечего делать. Или ошибаюсь?
— Не знаю, Эдуард, возможно, вы и правы. Но сейчас вернуться туда я не могу. Может быть, со временем.
— Что значит со временем? Ты что, себе срок установил?
Арсен не ответил. И опять, как тогда в кабинете директора совхоза, подумал о том, что, кажется, действительно зашел в тупик.
Эдуард, сожалея, развел руками.
— Ну что же. Конечно, жаль, но… Утром я заеду за вами. Скажем, часов в десять. Вас устраивает?
— Мы будем ждать.
На следующий день, едва выехали за город, слева от дороги показалось
море, и все тридцать километров до поселка оно оставалось рядом — по-зимнему холодное, с тяжелой, свинцового отлива, водой. Набухшие влагой тучи нависли над ним, готовые в любую минуту прорваться ледяным дождем. Елена старалась не глядеть на море, холод от него передавался ей, коротким частым ознобом прокатываясь по спине. В переднем зеркале Арсен видел ее лицо, как-то неожиданно осунувшееся, печальное. Понять ее было нетрудно: больше полумесяца беспечной, счастливой жизни слишком уж круто и неожиданно прервались, а впереди снова маячила неизвестность, не сулившая ничего утешительного. Острая жалость к ней резанула Арсена по сердцу. «Куда мы едем? Зачем и от кого бежим?» — подумал он.
Поселок Карадаг, в который они приехали, оказался довольно большим; на самом берегу моря, с асфальтированными улицами, многоэтажными домами, универмагом, продуктовыми магазинами; вдоль улиц были высажены большие, разросшиеся деревья с остатками почерневшей листвы на ветвях. По всему было видно, что в теплые месяцы здесь бывает уютно. Но то в теплые, а сейчас декабрь был на исходе, и хмурое, обложенное тучами небо окрасило все в безрадостные, серые тона: дома, улицы, деревья, даже вечнозеленые ели и сосны, встречающиеся на улицах, казались серыми. И опять, как тогда, когда подъезжали к селу и увидели первые дома, липнувшие к покатому склону горы, в груди Елены шевельнулась тоска, смешанная со страхом. Ей подумалось: «Теперь мне тут жить, в чужом углу, в чужом краю…» И неизвестно было, как долго — полгода, год, два, всю жизнь — и когда и чем все кончится…
Вагиф Зейналов жил в квартале, называемом в просторечии «нахалстроем», где владельцы домов получали разрешение на их возведение уже после того, как они уже были построены. Это были вполне приличные одноэтажные дома из двух, трех, а то и большего числа комнат с двориками, засаженными фруктовыми деревьями, виноградом, вьющимся по металлическим или деревянным сплетениям навесов, или отведенными под огород, где выращивали овощи и зелень.
Перед деревянными воротами одного из таких строений и остановил Эдуард свой «Москвич».
— Вы тут немного посидите в тепле, я скоро вернусь.
Калитка была открыта, Эдуард вошел и вскоре исчез в глубине двора.
