Уже потом, на чужбине — в уличной толчее, в русском ресторане, среди диссидентских собраний и на эмигрантских посиделках — перед ним не раз возникали лица, отмеченные каиновой печатью. Их нетрудно было узнать по вызывающей агрессивности в затравленных глазах, по претензиям на исключительную демократичность, по неизменной готовности перед угрозой разоблачения прикрыться "сенью закона", с пеной у рта требуя неопровержимых улик и юридических доказательств, как будто бывшему заключенному нужно гадать, кто его сосед, если тому разрешается дополнительный паек или вольное хождение за зону…
— Полно, Кирилл, не они убили Осю, — отмахнулась Надежда Яковлевна Мандельштам, когда, прочитав рукопись ее первой книги, я посоветовал не так тепло писать о двух знаменитых актерах, известных мне как осведомителях. В годы войны мой тогдашний шеф, полковник государственной безопасности Маклярский, посылал меня к ним со служебными поручениями.
В книге она ничего не изменила, спор наш продолжался. Я доказывал Надежде Яковлевне, что отравившее страну поголовное доносительство нельзя игнорировать, как нельзя говорить, что массовые репрессии не отражают эпоху и не искалечили психику народа. Напоминал ее же слова в адрес тех кретинов, что утверждали: даже говоря о лагерях, нельзя, мол, забывать, что в те же годы ставил гениальные фильмы Эйзенштейн, летал Чкалов, танцевала Уланова, писал Алексей Толстой, строилось метро! Надежда Яковлевна справедливо говорила, что грош цена этим «достижениям», когда рядом происходило такое. Как же можно не говорить об атмосфере предательства, твердил я, которую советская власть культивировала с момента своего зарождения? Ведь все прогнило: дружба — не дружба, любовь — не любовь, искренность стала формой обмана. И не в том дело, чтобы объявить стукачами, каковыми они и были, двух очень известных советских артистов, к тому времени уже покойных, а о том, чтобы начать серьезно размышлять над явлением не менее, на мой взгляд, нравственно калечащим, чем массовые репрессии. Не для сведения счетов, а для понимания случившегося.
Когда начали возвращаться из лагерей реабилитированные, Анна Ахматова сказала: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую сажали».[65]
Этот поэтический образ не сразу стал реальностью. Даже поляризация: жертвы — палачи — не всегда воспринималась, как самоочевидная. Кровавую катастрофу сталинского террора не все сразу признали за целенаправленное сокрушение целого народа. Многие искали своему случаю частное объяснение.
Ведь даже среди тех, «кого сажали», многие объясняли репрессии рациональными причинами. А разве мало было таких, что из категории «сажавших» переходили в категорию жертв? Четких границ не было.
Как не помянуть либеральных, «объективно мыслящих» бывших сидельцев, считавших репрессии исторической необходимостью? Были ведь и такие, что пили водку со своими бывшими следователями, полагая, что звание бывшего лагерника разрешает им любую блажь. Они как те пижоны-евреи, уверенные в том, что их недвусмысленная внешность чуть ли не обязывает их пользоваться словом» жид», провозглашать правоту палестинского дела и требовать уничтожения Израиля!
Все же такие патологические случаи лишь замедлили, но не остановили полностью процесса поляризации:»мы» и «они», жертвы и палачи, власть и народ! Не сразу, как предсказывала Ахматова, но все же по поводу лагерей одна Россия другой России в глаза глянула.
А вот с доносительством не получилось. Россия, на которую доносили, не глянула в глаза России, которая доносила. И прежде всего потому, что не захотела.
Почему, задавал я себе — и задаю — вопрос, даже люди, которые сами не могут без дрожи отвращения подумать о возможности «стучать», начинают юлить и нести ахинею, как только заходит серьезный разговор о доносительстве, как о массовом явлении, как о государственной советской институции, столь же беспримерной в истории, как сталинские лагеря? Вредно, не нужно, разжигает подозрительность, играет на руку КГБ! Надо просто игнорировать существование доносчиков, жить так, как будто их нет, и явление изживет себя!
Почему такая реакция?