Полагаю, что в высших инстанциях никто Надежду Яковлевну задерживать не собирался. Выехав, она не принесла бы власти дополнительного вреда. Все, что могла, она уже сделала, опубликовав свои замечательные книги. Но ее отъезд не устраивал более низкие инстанции. По моему глубокому убеждению ее присутствие в Москве было нужно В. и ее начальству. Кухонька однокомнатной квартиры на Черемушкинской была одним из первых салонов города. Вокруг хозяйки, возлежавшей на диванчике карельской березы, толпилось самое разнообразное общество: от научной и литературной фрондирующей номенклатуры до диссидентов всех мастей и всяческих иностранцев: московских корреспондентов, заезжих славистов, писателей, студентов. Абсолютный нравственный авторитет Н. Я., без оглядки говорившей все, что ей вздумается, развязывал языки. Все говорили вольно. Более того, человеку, с которым вы познакомились на кухне Надежды Яковлевны Мандельштам, вы автоматически доверяли.
Для женщины, о которой я пишу, самовольно забравшей документы Н. Я. из ОВИРа, салон Надежды Мандельштам был одной из оперативных баз. В. была чем-то вроде нежного, но сурового ментора при физически беспомощной и непрактичной хозяйке. Сиделица сталинских лагерей (никто как-то не задумывался, почему она, осужденная по 58-й ст., весь срок прокантовалась на «придурочных» должностях и освободилась в не самом для этого подходящем 1947-м году) была при мандельштамовском дворе чем-то вроде главного представителя высшего инакомыслия. Ведь не менее активна она была и при еще одном дворе. Ее московская квартира долго служила полевым штабом иногородней знаменитости.
От В. приходил самый свежий «самиздат», через нее же он уходил на Запад (о том, как она железной рукой цензурировала все, что шло через нее за границу, я уже писал в другом месте), она же приносила все новинки «тамиздата». Все это делалось совершенно открыто и безнаказанно. В. была абсолютно бесстрашна (» я просто не намерена считаться с какими-то стукачами», «это плод воображения, истерии, это нам внушает ГБ»). К ней все время приезжали друзья детства из-за границы, куда она, если хотела, могла переправить письмо или рукопись. Оттуда к ней приходили чемоданы подарков. Кое-что В. была готова продать знакомым за хорошую цену.
На мои сначала осторожные, а затем менее осторожные намеки Н. Я. разводила руками:»Но тогда мы бы все давно сидели».
Думаю, что умнейшая Надежда Яковлевна играла в данном случае в наивность. Она отлично понимала, что пока В. что-то при ней колдует и плетет, ни с ней самой, ни с кем-либо из ее окружения ничего дурного не случится, что роль В. заключается не в том, чтобы быстро кого-то посадить, а в том, главным образом, чтобы сводить людей в нужных сочетаниях для дальнейшего оперативного использования. Надежда Яковлевна все это, думаю, понимала, но В. не гнала.
Умница! В советских условиях это было, конечно, единственным здравым решением.
Инстинктивно или путем размышления Надежда Яковлевна пришла, очевидно, к выводу, который мне давно подсказал мой опыт военных лет: «если кто-то в твоем окружении стучит — закрой глаза, не мешай. За это тебя оставят в покое. Общайся с заведомыми стукачами, ты обезопасишь себя. Их не захотят компрометировать, и тебя не тронут». Простые хитрости из серии» сделай сам», позволившие мне в Москве сначала уцелеть, а позже сохранить за чужой счет чистоту моих нравственных риз.
Разве это жизнь? — скажете вы. Почему же нет? Только советская!
Историю с В. я раньше не рассказывал. А теперь нет больше смысла молчать. Надежда Яковлевна умерла, избежав лагеря. Один из очень немногих людей, знавших в Москве все обстоятельства этого дела, рассказал об этом в приложении к «Нью-Йорк Таймс». Сама В. уже глубокая старуха, и никто не лишит ее заслуженных материальных и моральных привилегий. На правах ведущей диссидентки она делит время между Москвой и, допустим, Парижем, живя в каждой столице примерно по полгода. И там, и тут ее принимают на высшем полусоветском, полудиссидентском уровне, и никогда ни малейшее подозрение не смеет коснуться ее.
Когда в Москве я высчитал окончательно ее роль и сказал об этом жене, умоляя молчать, она отнеслась к моим заклинаниям формально. Произошла небольшая накладка, и В. узнала о моих неуместных догадках. Наши отношения прервались. Чем черт не шутит, может быть эта неосторожность пошла в конце концов нам на пользу и убедила власти в том, что лучше разрешить нам уехать, чтоб не путались под ногами. Все возможно.
Небольшая кара за нехорошие мысли настигла меня уже на Западе. По категорическому требованию одного из московских покровителей В., выехавшего к тому времени на Запад, мне было отказано в ожидавшей меня интересной работе.
Изложите же, наконец, вашу концепцию!
— Ее нет. Есть позиция, взгляд.
Тайные замыслы нам неведомы, даже их существование мы не можем доказать. Но осуществляясь, эти замыслы облекаются в действия и факты, которые мы можем видеть, оценивать и сопоставлять. Это, по моему мнению, нам и надлежит делать.