Причин, разумеется, много. Есть внешние. Не было в этом отношении раскрепощающего психологического толчка, подобного докладу Хрущева на XX съезде. Своими, пусть частичными разоблачениями и своим, пусть лицемерным, осуждением случившегося Хрущев снял запрет с темы. А мы любим, чтобы нам кто-то разрешил думать и оценивать окружающую нас действительность. Была к тому же конкретная реальность возвращения реабилитированных лагерников и осуждение некоторых палачей.
В отношении доносительства и доносителей ничего подобного не произошло. Разве что стыдливая фраза в пересмотренных биографиях: «был осужден по ложному доносу». Кто писал донос, почему, под чьим давлением, в какой атмосфере это происходило, наказан ли доносчик? Не ваше дело! (К тому же — если бы не по ложному?..)
Хорошо, у государства есть веские причины не развенчивать доносительство и не отпугивать доносителей разоблачением их деятельности. Это не положено. Но мы-то, советские или бывшие советские люди?..
У нашего молчания на эту щекотливую тему есть другие, глубокие причины. И если вернуться к ахматовской фразе, то кто кому должен глянуть в глаза? Как проведем мы четкую черту между тем, кто доносил и сам вскоре садился в лагерь вслед за своей жертвой, тем, кто избежал «стукачества» на воле и стал осведомителем в тюрьме, тем, кто донес, иногда невольно, до ареста, но в заключении держался твердо, тем, кто по глупости или небрежности доверился предателю и кого-то погубил, тем, кто зная, что близкий ему человек доносит, не предупредил об этом друзей? Из робости, равнодушия или ради собственного удобства.
В отношении машины репрессий все сравнительно просто: жертвы и палачи просматриваются довольно четко. Мы все были бессильными жертвами этой машины. Но капитулируя перед машиной поголовного доносительства, мы слишком часто становились ее соучастниками или невольными пособниками. Кто кому взглянет в глаза, если все мы, или по крайней мере подавляющее большинство из нас, советских людей, живя в мире, пронизанном доносительством, так или иначе приспосабливались к нему?
Когда мы с женой в начале 1972 года окончательно решили ехать, Надежда Яковлевна Мандельштам сказала, что хочет ехать в нами. В крохотной кухне на Черемушкинской разрабатывались гениальные проекты: Н. Я. удочеряет мою жену, и мы едем вроде как ее дети. Или мы берем над ней опеку… Были еще какие-то варианты.
Но летом 1972 года она вдруг решила, что никуда не едет. Не может оставить единственного родственника, больного брата Женю. Мы подали документы без нее.
Прошло чуть больше двух месяцев, и в ноябре мы получили разрешение. На сборы нам было отпущено десять дней. В состоянии полного смятения, отчаяния, осуществленных надежд и страха перед полной неизвестностью (тем, кто прошел через это, объяснять не надо, а другие все равно не поймут), мы бросились к Надежде Яковлевне. Сообщить новость.
— Еду с вами — заявила она.
Началось безумие. Н. Я. была не в силах собирать и заверять справки, заполнять анкеты, бегать в ОВИР. Все это взяла на себя моя жена. Из десяти дней, данных нам на нелегкие сборы, четыре она потратила на эти хлопоты.
Решено было, что мы дожидаемся Н. Я. в Риме, а оттуда вместе едем в США, к ее друзьям.
Билеты наши были куплены на 4 декабря. 2-го инспектор ОВИРа Кошелева сообщила мне по телефону, что наша виза аннулирована.
О том, как это произошло, что было за этим решением властей, я подробно писал в книге «Охотник вверх ногами» и не стану здесь все повторять. Коротко: на ужине по случаю первой годовщины смерти моего друга Вилли Фишера - Рудольфа Абеля, я столкнулся с его высоким начальством, и оно, очевидно, распорядилось не выпускать меня из страны. Но сейчас разговор не о том.
Визу аннулировали.»Не уедете никогда». Не было ни документов, ни денег, ни работы. Два дня мы не могли подняться. Едва сумели, совершенно подавленные, разбитые, приехать к Надежде Яковлевне.
Мы еще не ушли от нее, когда появилась некая В., женщина энергичная и волевая, си-делица сталинских лагерей, видный человек в диссидентских кругах Москвы.
— Вот видите, — сказала она, кладя на стол поданные в ОВИР документы Н. Я., — хорошо, что я вовремя взяла ваши документы обратно! Куда бы вы поехали одна?
Оказалось: уж куда более «вовремя». По собственной инициативе, без ведома Н. Я., В. забрала документы из ОВИРа накануне того дня, когда мы узнали об отмене разрешения.
Эта странная последовательность событий стала нам понятной не сразу. Первые дни мы были в шоке, и нам было не до сопоставлений. Позже картина стала ослепительно, гнетуще-ясной.