В связи со столь оживленным обсуждением темы объективных признаков чужой одушевленности, А. И. Введенский написал еще одну статью, где рассмотрел суждения своих противников и вновь повторил обоснование своего закона и выводы из него. Статья получила название «Вторичный вызов на спор о законе одушевления и ответ противникам» [288] .
А. И. Введенский считает, что возражения С. Н. Трубецкого не достигают своей цели. Дело в том, что нет никакой возможности установить, тратится ли на душевную жизнь какая-либо часть энергии или нет, ведь для этого будут необходимы самые сложные исследования, которые подчас неосуществимы, т. е. нет таких условий, при которых утверждения С. Н. Трубецкого можно проверить. Сам по себе факт перераспределения энергии не является признаком одушевленности. И уж совсем не прав Сергей Николаевич, когда утверждает, что если мое сознание объемлет сознания других людей, то, значит, они уже существуют. А. И. Введенский вполне убедительно объяснил, что чужую душевную жизнь мы представляем через подстановку себя в условия другого человека. Александр Иванович говорит, что «Критику чистого разума» И. Канта он не считает признаком одушевленности, однако, в силу тех выводов, которые вытекают из закона одушевления (о них будет сказано ниже), верит в то, что Кант – одушевленное существо.
Н. Я. Грот, так же как и С. Н. Трубецкой, не согласился с А. И. Введенским. Свои возражения он высказал в форме 11-ти положений на заседании Московского психологического общества 12 марта 1892 г., где П. Е. Астафьев прочел доклад «Разбор положений А. И. Введенского в связи с его книгой “О пределах и признаках одушевления”». На этом же заседании были зачитаны 9 положений А. И. Введенского, кратко излагающих содержание его книги. Н. Я. Грот считает, что, в силу возможности представлять чужую душевную жизнь, нужно полагать, что она действительно существует. «Чужая душевная жизнь не наблюдается извне, но легко представима – не только во внешних обнаружениях, но и во внутреннем своем содержании», – заявил Н. Я. Грот [289] . Однако А. И. Введенский в статье «Вторичный вызов на спор о законе одушевления и ответ противникам» указывает на то, что чужую душевную жизнь можно, конечно, представить, но нельзя представить ее как чужую. «Я же не говорю того, что чужая душевная жизнь со стороны внутреннего содержания непредставима вообще, т. е. что в нас нет таких процессов, которые можно было бы назвать ее представливанием, но утверждаю только, что она непредставима как чужая, как обособленная от меня, и анализирую, в чем состоит то, что называется ее представлением» [290] .
Э. Л. Радлов утверждает, что «в пользу недоказуемой чужой одушевленности есть уже теоретическое предрасположение; она более вероятна, чем ее отрицание» [291] , на что А. И. Введенский напоминает ему, что вероятность – это математическое понятие, которое можно заменить синонимом «почти измеримо». Но чужая душевная жизнь абсолютно недоступна и запредельна для сознания. Было и другое замечание Э. Л. Радлова: скептик А. И. Введенского, объясняющий все явления только материальными процессами, должен уже исповедовать материализм, который по своей сути метафизичен. Но для А. И. Введенского суждение скептика – полемический аргумент. Ведь Александр Иванович не собирался доказывать правильность материалистической теории, считающей душевные явления порождением материальных процессов. А. И. Введенский исходил из невозможности доказать существование чужой душевной жизни. Более того, критический подход помогает А. И. Введенскому серьезно полемизировать с материализмом.
