А. И. Введенский пытается разобраться, что же именно в самом существе человека противится признанию отсутствия объективных признаков чужой одушевленности? В состав существа человека входят эмпирические чувства, такие как слух, зрение, мускульные ощущения и т. д., а также в составе человека есть ум. Но чувства не возражают против выше описанного вывода об отсутствии объективных признаков чужой одушевленности, ум тоже согласился с его логической правильностью. Что же нам мешает до конца признать его? А. И. Введенский говорит о том, что есть в человеческом существе еще нечто, что непременно заставляет нас признавать чужую одушевленность. Александр Иванович предлагает назвать это нечто метафизическим чувством. «Существование особого (кроме эмпирических чувств и ума) органа познания, и притом такого познания, которое отличается метафизическим характером (выходит за пределы всякого возможного опыта), – вот вывод, который логически неизбежен для всякого, кто признал закон отсутствия объективных признаков одушевления…» – пишет философ [296] .
А. И. Введенский не считает, что сделанный им вывод должен казаться кому-то странным. Ведь существуют и другие истины, которые эмпирическим путем проверить невозможно, однако все их признают. А. И. Введенский имеет в виду признание обязательности нравственного долга. Факт признания его всеми философы пока еще не могут однозначно определенно объяснить, но ведь сам факт тем не менее существует. Значит, есть какое-то чувство, которое заставляет всех признавать эту обязательность. Кроме того, А. И. Введенский указывает и на то, что необходимость признавать общеобязательность нравственного долга не может быть доказана. Для его доказательства не поможет ни указание на сам нравственный долг, так как его можно и отрицать, ни указание на факты, так как из фактов еще нельзя вывести обязательность, ни указание на личную пользу, так как польза и нравственная обязательность – разные вещи. «Превратить нравственную обязательность в логическую необходимость, которая вытекала бы из нашего знания о том, что есть, и о том, что по законам бытия необходимо будет, нет никакой возможности», – пишет философ [297] . Поэтому-то Кант в следовании нравственному долгу видел проявление свободы воли. Да и вообще, всегда, когда говорят о свободе воли, говорят о способности следовать нравственному выбору.
Итак, обязательность нравственного долга недоказуема, поэтому мы могли бы вовсе и не признавать его, однако подспудно все признают его истинность. Ведь, например, часто можно видеть таких недалеких мыслителей, которые из-за недоказуемости бытия Божия приходят к отрицанию Бога (хотя, конечно, это логическая ошибка), легко становясь атеистами. Но обязательность нравственного долга, при всей ее недоказуемости, никто не думает отрицать, за исключением, может быть, некоторых категорий людей, таких как, например, душевнобольные.
Далее А. И. Введенский задается вопросом: что же придает непоколебимость нашему убеждению в одушевленности других людей? Как проверить правильность этого убеждения, если мы уже знаем, что данная истина теоретически недоказуема? Философ считает, что только нравственное чувство способно нам в этом помочь. Если мы признаем обязательность нравственного долга, значит, невозможно не признавать и чужую одушевленность. Нравственный долг немыслим тогда, когда вокруг меня одни только неодушевленные автоматы. Другие чувства не могут внушить непоколебимую веру в чужую одушевленность. Так, например, А. И. Введенский приводит мнение А. Риля [298] , который полагает, что наличие в нашей душе сочувствия к другим существам может убедить нас в их одушевленности. Но А. И. Введенский считает, что если сочувствие рассматривать отдельно от нравственного долга, то явление сочувствия может существовать и без признания чужой одушевленности. Так, ребенок может только из подражания сострадать, плакать вместе с кем-либо, а взрослые люди часто избегают даже разговоров о чужих страданиях, не желая испытывать сострадание, как будто это чувство вызывает у них даже отвращение. Или, например, все любят находиться в обществе веселых людей, видеть веселые лица, но именно лица, подчеркивает А. И. Введенский, а не души.
Несомненно, большей способностью подтверждать уверенность в существовании чужой одушевленности обладает чувство любви. Но та любовь, которая совпадает с деятельностью нравственного долга, невозможна без веры в чужую одушевленность. Без веры же любовь превращается, по мнению А. И. Введенского, в грубое желание обладать предметом любви.
