Итак, правильнее всего будет предполагать, считает профессор, что именно нравственное чувство возмущается в нас тогда, когда нам предлагают отказаться от убеждения в одушевленности других существ. То есть нравственное чувство – это то самое метафизическое чувство, существующее помимо эмпирических чувств и ума. А. И. Введенский пишет: «Относительно нравственного чувства не может быть никаких сомнений, что его деятельность неотделима от деятельности метафизического чувства: ведь признание обязательности нравственного долга немыслимо без признания существования одушевления помимо меня (т. е. без положительного приговора со стороны метафизического чувства)» [299] . Философ называет нравственное чувство «познавательной стороной метафизического». К слову сказать, это утверждение А. И. Введенского можно считать и опровержением заявления Э. Л. Радлова, высказанного после выхода в свет книги «О пределах и признаках одушевления». По Э. Л. Радлову, нравственное чувство нельзя отождествлять с метафизическим, ведь младенец считает всех одушевленными, но его нравственность еще не развита. Да, не развита, – можем ответить мы за А. И. Введенского, так как не развита пока познавательная сторона метафизического чувства, но с возрастом она будет расти и оформляться.
А. И. Введенский приводит ряд соображений в пользу неотделимости метафизического чувства от нравственного. Он считает, что деятельность метафизического чувства – это одна из сторон нравственного. Во-первых, мы не ощущаем обособленности метафизического чувства, оно не встречается среди тех психологических чувств, которые осознаются отдельно друг от друга, например гнев, удивление и прочее. Во-вторых, выше было сказано о том, что метафизическое чувство – это нечто, заставляющее нас верить в чужую одушевленность, чего не могут сделать ни эмпирические чувства, ни ум. К чему же тогда отнести метафизическое чувство, если обособленность его не осознается и при этом оно не может быть отнесено ни к уму, ни к эмпирическим чувствам? Более всего уместно полагать, что оно присоединяется к нравственному чувству. В-третьих, сферы метафизического чувства и нравственного совпадают. Действительно, мы ощущаем свои нравственные обязанности по отношению ко всему, что одушевлено, и наоборот, мы считаем одушевленным все, в отношении к чему мы ощущаем свои нравственные обязанности. Например, если животное одушевлено, то, значит, оно – объект наших нравственных обязанностей, т. е. мы не имеем права, скажем, подвергать его мучениям, издевательствам и т. п. По мысли А. И. Введенского, в каком бы виде мы ни представляли себе результат деятельности метафизического чувства, все же его выводы будут недостаточны для того, чтобы обеспечить неоспоримость убеждения в существовании чужой одушевленности. Только нравственное чувство может придать этому убеждению ощущение бесспорности.
Несложно убедиться в сказанном. Философское развитие приводит человека к сомнению в объективности собственных восприятий и уменьшает доверие к специфическим продуктам своих чувств. Поэтому если бы метафизическое чувство и имело бы какой-либо собственный специфический продукт, то он непременно был бы подвергнут сомнению. Но к нравственному чувству мы видим совершенно другое отношение. По мнению А. И. Введенского, с возрастанием человека в умственном отношении, повышается и его особое отношение к нравственному чувству. Он пишет: «Сначала приговоры нравственного чувства, как показывает история этики, беспрерывно смешиваются с правилами благоразумия, с различными исторически сложившимися взглядами, обычаями и т. п.; поэтому, оспаривая последние, разум часто, даже не замечая того, оспаривает и нравственность. Так поступали софисты. Но чем дальше, тем сильнее обособляется область чистой нравственности» [300] . Философ считает, что при тщательном отличии нравственного чувства от всего остального возрастает доверие к обязательности нравственного долга. Кант и Фихте сомневались в очень многих вещах, однако не решались сделать это относительно нравственного чувства. Поэтому если в показаниях метафизического чувства теоретически можно сомневаться, то при оправдании их нравственным долгом они становятся очень прочно обоснованными.
