Закон отсутствия объективных признаков одушевления так и не был опровергнут. А. И. Введенский делает следующие выводы из него: «Без всякого противоречия с данными опыта и без всякого опасения быть теоретически опровергнутым я могу не только повсюду отрицать душевную жизнь, но и повсюду ее допускать; другими словами – вопрос о пределах одушевления принадлежит к числу теоретически неразрешимых» [292] . Поэтому-то, по мнению Александра Ивановича, в философии наблюдается такой широкий разброс мнений относительно одушевленности: одни философы допускают одушевленность атомов, а некоторые отказывают в этом даже человеку. Материальные процессы в человеческом теле схожи с материальными процессами в других телах, поэтому возможно одушевлять все, что заблагорассудится, т. е. считать любой материальный процесс за признак одушевленности. Из закона одушевления следует еще один вывод: «…для теоретического изучения, не выходящего за пределы опыта, вопрос о времени возникновения душевной жизни неразрешим. Он должен быть отнесен к числу трансцендентно-метафизических задач; с чисто эмпирической же точки зрения первый момент душевной жизни можно помещать куда угодно; и даже возможно считать ее безначальной и предсуществующей телесному возникновению человека», – пишет профессор [293] . Действительно, вопрос о моменте возникновения душевной жизни остается навсегда неразрешимым, так как изучить его при помощи самонаблюдения невозможно, а чужую же душевную жизнь мы неспособны наблюдать. Поэтому в метафизических системах встречаются диаметрально противоположные суждения по этому вопросу. А. И. Введенский говорит о том, что человеческому сознанию как-то очень странно и неловко признавать теоретическую неразрешимость вопроса о времени возникновения душевной жизни. Это связано с тем, что все мы привыкли примешивать к данным опыта те или иные метафизические предпосылки. Например, многие связывают душевную жизнь с нервной системой. Но ведь у амеб нет нервной системы, однако они тоже совершают целесообразные действия, благодаря которым мы приписываем одушевленность высшим животным. Признание зависимости душевной жизни от нервной системы, безусловно, приводит нас к отрицанию загробной жизни, а тем самым наши рассуждения попадают за пределы всякого возможного опыта. Это наглядно показывает метафизичность предположения зависимости душевной жизни от нервной системы.
Но как же быть с теоретической неразрешимостью данного вопроса, задается вопросом А. И. Введенский, если в реальной жизни мы вынуждены держаться определенного мнения относительно одушевленности тех или иных субъектов? Философ предлагает всегда исходить из того, насколько тот или иной взгляд удобен для расширения нашего знания. Очень полезно для развития таких наук, как история, психология, педагогика, признавать одушевленность людей, и, наоборот, совершенно бесполезным оказывается ее отрицание. А вот спинной мозг для науки легче и правильнее считать неодушевленным. Но необходимо помнить, предупреждает А. И. Введенский, что легкость суждения нельзя приравнивать к его теоретической достоверности, так как очень часто при таком подходе примешиваются и метафизически необоснованные взгляды.
Э. Л. Радлов так оценивает второй вывод А. И. Введенского: «Г-н Введенский весьма удачно указывает на несколько примеров скрытого материализма в психологических учениях, который легко устранить, если встать на его точку зрения; особенно много таких материалистических допущений в учении о памяти, и открытие этих ни на чем не основанных допущений, конечно, – дело, заслуживающее уважения» [294] .
Все предшествующие рассуждения А. И. Введенского об отсутствии объективных признаков одушевленности можно назвать прелюдией к выводу, ради которого, собственно, и написано им было данное философское произведение. Автор говорит, что мы убедились в недоказуемости существования чужой душевной жизни, и наш разум, кажется, согласился не протестовать против этого вывода. Однако, как бы мы ни старались, все наше существо выступает против такого положения. Для нас невыносима сама мысль о неразрешимости вопроса относительно чужой одушевленности. Я всем существом признаю существование чужой душевной жизни, и мне нужно, чтобы факт ее существования был бы непременно признан. «Более того, – пишет А. И. Введенский, – для меня невыносимо допустить не только его отрицательное решение, но даже и одну лишь его неразрешимость. Я не в силах успокоиться на том, что я вправе смотреть на окружающих меня людей и так и сяк. Для меня необходимо, чтобы этот вопрос был окончательно решен» [295] . А. И. Введенский отмечает, что признание логичности рассуждений не вызывает обычно внутреннего протеста. Однако в отношении вопроса о чужой одушевленности складывается именно такая ситуация.
