Люк молча шел рядом, внимательно слушая ее, он прокручивал в памяти все детали их первой, ознакомительной встречи. Он пытался понять для себя, что так насторожило его. «Ладно, — подумал он, — пройдет время, и я пойму это, а пока надо форсировать работу с Фрогги (так они стали называть Виктора Ефимовича), сегодня Коля дежурит в бане, надо бы сходить и дать срочное задание».
— Сегодня сходим в баню, мы уже давно не парились, — сказал он, потом задумчиво добавил: — Коля долго раскручивает наш план.
Они пошли к себе в общежитие, зайдя по дороге в гастроном, где среди полупустых витрин выбора не было, что купить на ужин.
Вечером, за полчаса до закрытия бани, они купили входные билеты, разделились: Люк пошел в мужское отделение, а Марта — в женское. Там уже ходил каптерщик и призывал любителей пара закругляться, увидев нового посетителя, он сразу же направился к нему со словами:
— Все, заканчиваем, осталось двадцать минут, и мы закрываемся. Парная уже сходит, но минут десять еще есть! — Он сделал выразительные движения руками и показал на часы.
Люк быстро стянул с себя одежду и бегом пошел к деревянной двери в парную. Там сидел только один человек, на самой верхней полке, где еще сохранялся хороший пар. Люк подсел рядом, дыша ртом, чтобы прогреть свои периодически болевшие гланды. Ангина у него почти пропала благодаря целебному действию русской парной, и он уже подумывал над тем, где будет продолжать курс в Париже: вроде бы есть там турецкие бани, но в какое сравнение они идут с русскими, он пока не знал, а только предполагал. Иногда закрадывалась жуткая мысль: а если будет провал, тогда надолго останется здесь, вот и вылечит свою ангину. Но эту мысль он старательно отводил от себя, хотя перед поездкой пошел в свой протестантский храм Oratoire du Louvre, где слушал псалмы и пытался уловить ту самую путеводную нить, которая всегда была с ним. Его протестантская вера давала всегда дополнительные силы и уверенность в том деле, которому он посвятил свою жизнь. Среди католиков, атеистов, мусульман и православных в «Централе», кроме Люка, протестантов не было, но это никоим образом не мешало ему, а наоборот — создавало осознание великой веры гугенотов, а великие религиозные войны предков заложили в его подсознании твердую уверенность в правоте всего, что он совершал.
Они вышли на узкую улицу перед баней, Люк оглянулся, поправил сумку на плече.
Марта молчала, она, как и Люк, понимала опасность преждевременной расшифровки, которая настигла их так внезапно.
— Мы были почти у цели, не пойдет дальше, тогда можем прервать нашу стажировку, сославшись на обстоятельства непреодолимой силы, скажем, отзывают во Францию, нам подготовят это! — сказал Люк. — Завтра решим, чтобы уже точно знать. Мне уже все стало безразлично. А ты?
— Это нервы от напряженного ожидания. Ну, а я, как бы получше выразиться, солидарна. Предполагаю, что скоро мы покинем эту кошмарную страну. Что сможет этот парашютист?
— У него в запасе только один отравленный дротик для духовой трубки, вставлен в африканскую статуэтку из эбенового дерева. Хранится там уже три года. Не знаю, когда он сможет приступить к подготовке духовой трубки и начать охоту.
Каштан вернулась из университета в управление только к вечеру и сразу прошла в кабинет к Павлу Семеновичу. За все время, что Быстров проработал с ней, он еще никогда не видел ее такой уставшей и удрученной. Ее состояние еще с порога кабинета передалось ему, и он, тактично кашлянув, спросил:
— Случилось невероятное? Новые перспективы слияния поэзии декабристов и революционной Франции? — Быстров даже усмехнулся, доверительно и по-заговорчески.
— Контора пишет! Они так и не въехали в свою тему, эти аспиранты! Такая базовая работа предполагает уловить нюансы русской поэзии, а эти ребята никогда не смогут докопаться до истоков! Генезис не могут уловить.
Каштан села напротив и, по привычке достав свою записную книжку, быстро записала туда, выпрямившись на стуле, глухо сказала:
— Через неделю встреча с объектами. Они не такие, как все там, в Сорбонне. Сегодня наша милая встреча продолжалась не более часа, квалифицированно прессую их понемногу, но все в теме. Они перестали жаться и теряться, не находя слов. Ну, а я нигде не ушла от линии поведения, но посмотрим. Сейчас отпишусь, письменно всегда яснее и фундаментальное, — и добавила, увидев погрустневшее лицо Павла Семеновича: — Я думаю, они приняли какое-то решение.
— Вот это меня и беспокоит. Надо принять меры личной безопасности. Я приставлю к вам силовую поддержку? Наши «скорохваты» не хуже будут ваших! Свернут шею любому!
— Каких таких ваших? — спросила Каштан, уловив подтекст Быстрова, который, как она поняла, имел в виду группу поддержки.
— Ну, столичных! Даже там, ваших парижских! — начал отбиваться Павел Семенович, уже отругав себя за свой язык.
— Ах, этих ребят! — протянула Каштан. — Система одна, методика одна. Не надо, Павел Семенович! Я готова почти ко всему, а ваши силовики засветиться могут, а это испортит мне всю работу. Так что не надо!
