- Маркиз де Кевр принял католическую веру в одно время с Генрихом Четвертым и требовал того же от молодого человека, прежде чем он сделается его зятем; тот отказался; свадьба расстроилась; маркиз сделался неумолимым врагом графа де Монбрена, которого между тем почти воспитал. Давнишняя, глубокая дружба превратилась в страшную ненависть. Видите, я все рассказываю?
- Да, все, что говорит хроника,- иронично отвечал капитан.
- Конечно. Произошло восстание разрушителей; Стефан де Монбрен стал их вождем с единственной целью отомстить маркизу.
- О, это уж гнусная ложь! - вскричал капитан, стукнув кулаком по столу.
- Может быть, капитан, но не забудьте, что я ведь только повторяю слухи.
- Да, да! - машинально сказал капитан.- Продолжайте, Фаншета.
- Не лучше ли не говорить больше? - необыкновенно мягко спросила она.
Капитан посмотрел на нее со странным выражением.
- Нет, Фаншета,- сказал он, сделав умоляющий жест,- я хочу, я должен все выслушать! Лучше мне знать, до какой степени злобы может дойти человеческая глупость.
- Извольте, если вы этого требуете.
- Я не требую, а прошу, Фаншета.
- Хорошо! Хроника прибавляет, что графу де Монбрену, неизвестно каким образом, удалось похитить несчастную дочь маркиза де Кевра, и когда она от него освободилась, она была возвращена отцу.
- Ну, дальше! Что ж вы остановились? - вскричал он прерывающимся от тяжелого внутреннего волнения голосом.- Ведь я говорю вам, что все хочу знать!
- Похититель Луизы де Кевр хладнокровно, подло обесчестил ее. Она носила под сердцем доказательство этого ужасного злодейства, совершенного титулованным дворянином, который, несмотря на то, что низко упал в общем мнении, сохранил однако же в глазах всех репутацию хотя и очень вспыльчивого, необузданного человека, но честного и великодушного.
Капитан, опустив голову на руки, несколько минут неподвижно сидел, точно подавленный горем, которого не мог или не хотел показать. Когда он поднял голову, лицо его было бледно, словно у мертвеца, и глаза какие-то растерянные.
- Как же, Фаншета,- насмешливо сказал он, стараясь улыбнуться,- вы говорите, что эта молодая женщина была обесчещена? Ведь граф де Фаржи женился на ней?
- Да,- жестко отвечала трактирщица,- потому что, по неизреченной благости Божией, рядом с преступником всегда найдется и человек доброй души. Мадемуазель де Кевр благородно во всем призналась графу де Фаржи, и он все-таки женился на ней; во-первых, чтобы не отравлять последних минут умиравшего от раны маркиза, а во-вторых, потому что его благородной душе невыносимо было видеть такое незаслуженное несчастье. Он скрыл страшную тайну, любил и воспитал ребенка обольстителя как свое родное дитя; это была девочка; он выдал ее замуж за графа дю Люка и, умирая, завещал ей все свое состояние. Вот, капитан,- горько прибавила она,- история, которую вы заставили меня рассказать.
Наступило долгое, грустное молчание.
Трактирщик и его жена значительно переглянулись.
Капитан был бледнее смерти. Глаза его сердито бегали, он бесцельно оглядывался вокруг; на лбу выступили капли пота; рука судорожно сжимала ручку ножа.
- Да,- произнес он наконец,- граф де Фаржи был достойный уважения человек. Дочь его не знает о своем происхождении?
- Кто бы ей об этом сказал? - поспешила ответить Фаншета.- Мать ее умерла от стыда и горя, дав ей жизнь, а граф слишком любил ее, чтоб довести до отчаяния таким открытием.
- Все это прекрасно! Бог смолился над матерью, так-как она была не виновата; но разве отец не имеет права ждать любви от своего ребенка?
- Какой отец? - холодно спросила трактирщица.
- Да этот Стефан, граф де Монбрен?
- Ведь вы знаете, капитан, что недостаточно произвести на свет несчастное, беспомощное дитя, чтобы называться его отцом; заботы о ребенке, жертвы, которые приносятся для того, чтобы воспитать и устроить его, наконец, отцовские права, которые можно громко заявить перед всеми,- вот что составляет звание отца. У мадам дю Люк был только один настоящий отец-граф де Фаржи.
- Но если бы вдруг появился тот, другой? И, справедливо или несправедливо, заявил бы о правах, которые он за собой предполагает?
- Он не только совершил бы дурное дело,- отвечала Фаншета,- но даже подлость, преступление.
- Преступление? - вскричал капитан, приподнявшись и сверкнув глазами на мужественную женщину.
- Конечно,- спокойно отвечала она,- и вы, я уверена, разделите мое мнение.
- Не думаю,- глухо прошептал капитан, снова опускаясь на стул.
- Да, он совершил бы преступление,- повторила Фаншета,- потому что из эгоизма - не скажу, что из алчности,- навсегда разбил бы счастье двух существ, которые ему ничем не обязаны, совершенно чужды, свято любят друг друга и, в свою очередь, имеют детей, которых подобное открытие, если бы не погубило, так сделало бы несчастными. Впрочем, такого и быть не может, не станем же об этом говорить!
- А! - угрожающим тоном сказал капитан.- Отчего же так, Фаншета?
