Он решил все открыть графине, рассчитывая, что хорошо знает ее высокую душу и своими доводами сразу убедит ее. Он объяснит, что его высокое положение между гугенотами обязывает его присоединиться к собратьям для защиты религии от врагов, которые действовали тем вернее, что делали это из-за угла.
Размышляя таким образом, граф приехал в Мовер около двенадцати часов; он не торопился; ему хотелось насладиться чистым деревенским воздухом.
Мажордом уже ждал его со старшими лакеями, и мост был опущен. Но графиня, вопреки обыкновению, не вышла навстречу ему; это его удивило, но он не подал вида и, отпустив слуг, прошел к себе переодеться, прежде чем идти к жене.
За ним шел его камердинер и молочный брат, Мишель Ферре. Переодеваясь, граф обычно разговаривал с ним.
- Что нового, Мишель? - спросил граф.
- Ничего, монсеньор,- отвечал камердинер.
У Мишеля имелась одна привычка: он никогда ничего не знал, но если граф начинал его расспрашивать, то он часто высказывал больше даже, чем от него требовалось. Граф знал это и потому спокойно продолжал:
- Так все благополучно в деревне?
- Все, монсеньор; никогда у нас не было так спокойно.
- Очень рад.
- Третьего дня только лакеи и пажи поссорились с гугенотами при выходе из церкви.
- Скажите пожалуйста! Но ничего особенного не случилось?
- Да не стоит и говорить, монсеньор, такие пустяки; расшибли несколько голов, больше ничего. Эти пажи - сущие демоны. Одного наповал убили камнем, двоих-троих славно отделали, но больше ничего!
- Гм! И этого, я думаю, довольно, Мишель?
- Что делать, монсеньор! - сказал камердинер, слегка передернув плечами.- Эти ракалии 18 точно назло залезают наших по всей дороге от Парижа сюда.
- Правда, Мишель, но будем надеяться, что скоро это прекратится, и каждый во Франции будет иметь возможность свободно исповедовать свою веру.
- И его преподобие Роберт Грендорж говорил нам вчера то же самое,- ответил Мишель.- Он произнес проповедь и назвал этих людей амалекигянами 19, слугами Баала. Мы мало что поняли, но, должно быть, это было очень хорошо; мы все горько плакали.
- Да,- смеясь отвечал граф,- должно быть, очень хорошо в самом деле. Никто не приезжал в замок?
- Нет, монсеньор, потому что нельзя назвать гостем незнакомого господина, который приехал через два часа после вашего отъезда.
- Что ты, Мишель? Какой господин?
- Как же, монсеньор! Красивый, любезный, веселый и очень щедрый; мы о нем очень жалели; он несколько дней гостил в замке, потом за ним приехал какой-то его приятель, и они уехали.
- Ах, да! - сказал, сдерживая волнение, граф (ему ни за что не хотелось показать этого даже такому доверенному слуге).- Я и позабыл, мы ведь ждали его!
- Я это сейчас подумал, монсеньор; графиня приняла его не только как старого знакомого, но как друга.
- Я поблагодарю графиню, Мишель,- сказал Оливье, для которого эти слова были точно удар ножа.
- Какое несчастье, что графини нет дома! Она была бы так счастлива встретить вас, монсеньор.
- Как?… Что ты говоришь?… Графини нет дома!
- Уже два дня нет, монсеньор.
- А ты говорил, что ничего нет нового, Мишель!
- Конечно, монсеньор!
- Ссора с католиками, убийство, приезд моего приятеля, внезапный отъезд графини, которая до сих пор никуда, кроме церкви, не выходила… pardieu. Да тут только пожара и грабежа не хватает. Мишель!
Он говорил отрывисто, с явно напускной веселостью, так что камердинер совсем растерялся и не знал, что делать. В дверь кто-то тихонько постучался. Мишель пошел отворять.
- Что там еще? - спросил граф, когда тот вернулся.
- Ничего, монсеньор. Камеристка мадемуазель де Сент-Ирем пришла просить вас на несколько минут к барышне.
- А! - со странным выражением протянул Олнвье.- Так мадемуазель де Сент-Ирем дома?
- Да, монсеньор. Что прикажете сказать?
- Камеристка тут?
- Точно так.
- Скажи, что я сейчас буду иметь честь прийти к мадемуазель де Сент-Ирем.
Мишель вышел.
Граф несколько минут стоял, опершись на спинку кресла, бледный, с опущенными глазами, со страшной болью в сердце.
Оливье ревновал, ревновал без всякого основания, сознавая в душе всю смешную сторону этой ревности.
Он разговорился с Мишелем, просто чтобы позабавиться его чудачествами, но ни за что на свете Оливье не стал бы расспрашивать лакея о поступках своей жены. Только графине принадлежало право объяснить ему, основательны ли его подозрения. Если она виновата, он разойдется с ней без огласки и упреков.
- А если она невиновна? - мелькнуло у него вслед за тем, и сжатые губы слабо улыбнулись.- Жанна меня любит, я в этом уверен; она так же нежно любит и свое дитя - мое дитя. Я с ума схожу. Это все моя проклятая ревность. Что за вздор! Брошу все эти глупые мысли… надо скорей идти к мадемуазель де Сент-Ирем; она меня ждет. А ведь хороша, слишком хороша мадемуазель де Сент-ИремI - прибавил он через минуту, улыбнулся, пожал плечами, взглянул на себя в зеркало, закрутил кончики темных усов и ушел, звеня шпорами.
Граф немножко побаивался мадемуазель Дианы. Отчего? И сам не знал.
