Сцена с мадемуазель де Сеит-Ирем заставила Оливье забыть ревность; он чувствовал только свою первую вину перед женой; на его губах горели поцелуи Дианы, и он спешил стереть их святыми, чистыми поцелуями и ласками Жанны, ему хотелось увидеть ее, прижать к своему сердцу.
Он наказал себя тем, что ни слова не говорил с графиней о происшедшем в Мовере во время его отсутствия, что было ему очень тяжело.
Неожиданный приезд графа в замок Барбантана был радостным сюрпризом для Жанны. Оливье, чувствуя себя несколько виноватым, был необыкновенно мил с ней.
Рана господина де Барбантана была серьезна, но после первой же перемены перевязки доктор сказал, что ручается за выздоровление, хотя оно пойдет и нескоро. Граф и графиня провели у больного несколько дней и затем уехали в Мовер.
Дорогой граф подробно объяснил жене, почему ему необходимо принять участие в борьбе гугенотов, и рассказал о данном ему назначении отправиться с объяснениями к королеве-матери.
Графиня дю Люк несколько раз менялась в лице, слушая мужа; грустное предчувствие сжимало ей сердце, но благородство не позволяло отвлекать Оливье от того, что он считал своим долгом.
- Розы нашего счастья опали до последнего лепестка,- кротко, жалобно прошептала она, заглушая вздох,- теперь мне беспрестанно прядется дрожать за вас, милый граф!
- Я надеюсь, что все это закончится лучше, нежели мы предполагаем,- сказал граф, сам не веря тому, что говорил.- Король поймет справедливость наших заявлений, увидит бездну, в которую толкают нашу несчастную родину фавориты, и послушает нас.
- Нет, Оливье,- отвечала Жанна, грустно покачав головой,- не обольщайся ложной надеждой! Все это кончится войной, тем более ужасной, что это война братьев с братьями.
- Война! О Жанна, ты ошибаешься.
- Нет, не ошибаюсь, Оливье; вот скоро ты и сам увидишь…
- Да почему ты так думаешь?
- Послушай, Оливье, ведь мой отец, граф де Фаржи, был достоин того, чтобы к нему прислушивались, не правда ли?
- Еще бы, Жанна! Это был человек огромного ума.
- Ну так послушай, что он всегда говорил… я так часто слышала это, что невольно запомнила. Слушай внимательно, Оливье.
- Слушаю, дорогая Жанна.
- Франция по своему географическому положению, по климату и нравам - страна исключительно католическая и требует управления одним лицом. Протестанты, сами того не подозревая, подрывают основы монархии, оспаривают факты, уравнивают права и обязанности, зажигают такое пламя, от которого непременно сгорят сами. Они хотят, чтобы в управлении государством приняли участие все, и этим страшно подстрекают алчность и честолюбие.
Как бы ни велика была сила протестантов во Франции, они непременно будут побеждены, потому что страна твердо стоит за свои старинные верования и всем пожертвует, чтобы поддержать их.
Протестантство возможно в гористой Швейцарии, в холодной, эгоистической Англии, в туманной Германии; но мы, французы, имеем слишком горячее сердце и живой ум, чтобы протестантство переросло в нечто большее, чем незначительный раскол между слабым меньшинством нации. Генрих IV хорошо понял это; он видел, что если не обратится в католичество, то никогда не будет королем Франции. Вот что говорил мой отец, друг Генриха IV, проливший кровь в двадцати битвах, богатый опытом, беспристрастно судивший о вещах и людях. Подумай об этих словах, дорогой.
Грустная улыбка скользнула по губам графа, он опустил голову и ничего не ответил.
Целый час они ехали молча. Оба были заняты своими думами. Наконец показался Моверский замок.
- А между тем, милая Жанна,- сказал Оливье наклоняясь к жене и словно продолжая прерванный разговор,- честь заставляет меня стать в ряды моих единоверцев, что бы из этого ни вышло.
- Милый граф,- отвечала она с кроткой, грустной улыбкой,- я далека от мысли отвлекать тебя от твоего долга; ты должен слушаться только голоса своей совести. Девиз одного из твоих предков, мужественно погибшего в битве при Пуатье возле короля Иоанна, был: «Вперед! Все ради чести!» И ты поступай так же.
- Благодарю тебя за эти слова, милая Жанна; я, признаюсь, боялся сказать тебе о новых обязанностях, налагаемых на меня доверием моих единоверцев.
- Отчего же, милый граф?
- Во-первых, это может привести к страшным последствиям, о которых я заранее и подумать не смею. Я боюсь за наше счастье.
- Милый Оливье, счастье наше в руках Божьих; без его воли ничего не случится; мы только орудие в его руках, которое служит ему для какого-нибудь великого дела, невидимого для наших слабых глаз и непонятного нашему слишком узкому разуму.
Граф остановил лошадь и минуты две со странным выражением смотрел на жену.
- Что с тобой, друг мой? - спросила она, вся вспыхнув.
- Ничего, Жанна,- ласково отвечал он,- я только восхищаюсь тобой. С каждым днем я узнаю тебя лучше. В твоей душе скрываются такие сокровища, о которых я и не подозревал, хотя, казалось бы, от меня-то у тебя нет секретов. Где ты берешь все это?
- В своем сердце, мой друг; оно меня учит и мной руководит.
- Да, Жанна, для таких женщин, как ты, сердце всегда лучший советчик.
