О нем ходила мрачная легенда. Его называли
Легенда этого дома относилась ко времени последней осады Парижа Генрихом IV, когда бедные жители несчастного города так страдали от голода, что, по словам Соваля, «матери съедали своих детей», К голоду, присоединилась еще и чума.
В это время дом, о котором мы говорим, принадлежал одному члену парламента, Добантону.
Как только начался голод, Добантон заперся у себя с семьей, состоявшей человек из десяти мужчин, женщин, детей и четырех слуг; затем окна и двери заколотили, и обитателей дома больше никто никогда не видел. Часто слышались оттуда плач, крики, стоны, петом все вдруг смолкло навсегда.,.
Прошло много времени; заключили мир; граф Бриссак, парижский губернатор, сдал город королю, и жизнь в нем вошла в свою обычную колею. Только дом Добантона по-прежнему оставался молчаливым и мрачным.
Два года спустя приехали из провинции родственники Добантонов вступить в наследство имуществом. Дом по приказанию парламента отворили в присутствии комиссара и двух стражников.
Страшная картина представилась вошедшим: везде лежали скелеты; кое-как собрав разрозненные кости, из них составили фигуры шестерых взрослых людей и четверых детей; куда делись остальные четверо - так и не могли допытаться.
Пораженные ужасом наследники велели снова запереть дом, уехали и больше не возвращались.
С этого времени дом прозвали
Прошло несколько лет; брошенный дом постепенно разрушался под влиянием времени, как вдруг месяца за полтора до того дня, с которого начинается наш рассказ, жители квартала с изумлением увидели множество рабочих, собравшихся ремонтировать полуразрушенное здание. Его поправили в две недели.
Раз в восьмом часу вечера к нему подъехали телеги с мебелью и закрытая коляска; приехавшие вошли в дом, сейчас же заперев его за собой. Незадолго до восхода солнца телеги уехали пустыми, а коляска с теми, кто в ней был, не выезжала больше. Значит, там поселились. «Кто же решился опять жить в таинственном доме?»- спрашивали друг друга жители квартала, но никто не мог ответить на этот вопрос, так как никто не видел новых жильцов. Но мы, по праву романиста, покажем их читателю.
Прошло часа два после того, как капитан Батан услышал разговор отца Жозефа с незнакомцем.
В одной из комнат таинственного дома, в хорошеньком будуаре, сидела на chaise-longue 35 молодая женщина, утопавшая в волнах кружев; лицо ее было бледно, похудело и осунулось от страдания; она смотрела вокруг, не видя ничего, и из глаз ее текли слезы, которых она даже не вытирала; на полу валялась книга, видимо, выпавшая у нее из рук.
Это была Жанна дю Люк де Мовер.
Бедняжка была очень несчастна; ее, чистую, целомудренную, судьба так неожиданно поразила в горячей, истинной любви.
Но Жанна плакала не о своем погибшем счастье, а о том, кого по-прежнему любила, несмотря на его вину.
Но временами она бросала взгляд на хорошенького белокурого мальчика, спавшего у нее на коленях, и из груди ее вырывалось почти рыдание.
- О Господи! - говорила она разбитым от горя голосом.- Он может не любить меня, но сына, его Жоржа! О нет, он вернется, я знаю, я чувствую это!
На роскошных часах пробило половину восьмого. Почти в ту же минуту приподнялась портьера, и метр Ресту доложил о его преподобии отце Грекдорже.
Священник почтительно поклонился графине и по ее приглашению сел возле нее.
Пристально посмотрев с минуту на молодую женщину, он раза три покачал головой.
- Вы опять плакали, графиня,- ласково упрекнул он ее с сердечным участием в голосе.
- Да,- отвечала она,- не стану скрывать от вас, отец мой. Сил нет сдерживаться. Я так страдаю! А от слез мне немного легче.
- Плачьте, графиня; слезы утешают; но не падайте духом. Помните, что несчастье ваше незаслуженно и поэтому плачьте не над собой - вы невинны и чисты перед Богом, а над тем, кто несправедливо обвинил вас в минуту заблуждения, но непременно вернется и скова будет у ваших ног, я убежден в этом; он сам станет умолять вас о прощении, в котором вы ему тем более не откажете, что он много виноват перед вами.
- Отец мой, мои силы иссякают, я чувствую, что умираю.
- Не надо так говорить, дочь моя; будьте мужественны; Господь посылает вам испытание, значит, любит вас. Вы женщина и мать, следовательно, ваша жизнь должна быть полна самоотвержения и покорности; она принадлежит не вам, а вот этому прелестному ангелу, который спит у вас на коленях,
- Знаю, отец мой.
- Так покоритесь воле Божьей. Кто знает, может быть, за вас когда-нибудь будет слишком хорошо отомщено!
- Что вы хотите сказать, отец мой?
- Ничего, графиня; простите меня за эти слова, я сожалею, что произнес их. Бог свидетель, я пришел сюда не прибавлять вам страдания, а утешить светлым лучом надежды.
- Что такое?
- По вашему приказанию, графиня, я с самого дня нашего переезда сюда отыскивал женщину, молочную сестру вашей матери, воспитанную в отеле Фаржи.
