Страсбургского пирога я у Кари не пробовала, а вот на ужин с куропатками приглашена была. Гостей было человек двадцать, и каждому досталась половинка птички. Вклад Толи заключался в приготовлении настоек, поскольку его мама в Сестрорецке работала на заводском складе и имела доступ к спирту. Спирт настаивался на чесноке, укропе, перегородках грецких орехов и даже на почках черной смородины. Еще Толя привозил из Сестрорецка миноги. Кто их мариновал – не знаю, но этот деликатес в их доме был дежурным. Одной из особенностей вечеров у Кари было обязательное присутствие родителей, старшей сестры, младшего брата, двоюродного брата, сына той самой тети Кари, которая выжила в первую блокадную зиму, а потом добралась к родственникам в Алма-Ату. Другой особенностью была пестрота состава гостей. Наряду с художниками Е. Рухиным, Г. Богомоловым, А. Хвостенко, композиторами С. Баневичем, С. Белимовым, Б. Тищенко, разными поэтами, приходили соседи, например: шофер Игорь, жившая поблизости Наташа, две манекенщицы, имен которых не помню, знакомые Ивана Алексеевича Лихачева. Особое место в компании занимал Гарик Гинзбург-Восков, художник-абстракционист, путешественник, йог. Под его влиянием Кари заинтересовалась индийской мистикой, а возможно поэтому и отдала дочь в индийский интернат. Гарик, близкий друг Бродского, в свое время входил в кружок мистика Александра Уманского. Картина Уманского с изображением большого количества будд и писающего олигофрена долгое время висела в коридоре. Она запечатлена в стихотворении Кари «Публичное письмо Наталье Доброхотовой»: «… он нес ее мимо множества будд и писающего юродивого». На приемах у Кари устраивались литературные чтения. Алексей Хвостенко читал сочиненную с Анри Волохонским пьесу «Запасный выход» или свои стихи, бывали танцы – танцевали под долгоиграющую пластинку «Танго». Расходились поздно. Ночью Кари варила фирменный напиток – кофе «Шах». В эмалированом тазу воздвигались горы из кускового сахара. Эти горы обливались спиртом и поджигались, а на дно наливался крепкий горячий кофе. Сахар горел синим пламенем, плавился. Получался бодрящий напиток, который разливали по чашкам поварешкой. Приходили в гости тоже поздно. Обычно после филармонических концертов или спектаклей. К своей роли хозяйки салона Кари относилась серьезно. Всякий раз она тщательно продумывала меню и программу вечера. Она считала, что восстанавливает традиции петербургского гостеприимства. Кари говорила, что прием гостей – это хороший тренинг, и часто вспоминала знакомую из старшего поколения, которой один из гостей залил красным вином привезенное из Парижа платье. Женщине хотелось заплакать, но она как ни в чем не бывало посыпала пятна солью и продолжила легкую застольную беседу. На журфиксах Кари никогда не выставляла себя на первый план. Стихи могла прочесть, только когда почти все гости уже разошлись, усталость никогда не показывала. Чтобы достойно принять гостей, она могла несколько недель недоедать, а подчас и просто голодать. В шестидесятые годы Кари писала стихи под влиянием русских символистов, поэтессой же себя осознала только в семидесятые – в тридцатилетнем возрасте, когда начались отъезды друзей, круг стал редеть. Она стала часто ездить в Эстонию – Тарту и Таллинн, где обрела друзей и слушателей – сестер Дориных, Гаю Левитину. Кари ездила в Москву и в Переделкино, встречалась с печатающимися поэтами. В результате в 1974 г. в журнале «Смена» появилась подборка ее стихов с предисловием Бориса Слуцкого. Публикация была замечена. О ней отозвался в «Литературном обозрении» критик Сергей Чупринин. Кари даже получила премию журнала «Смена» как вошедшая в десятку лучших поэтов года. В середине семидесятых ее стихи несколько раз появлялись в журнале «Сельская молодежь» и «Таллинских тетрадях».