– Как бы не так! – продолжал Пелей. – Насколько я понимаю, никого кроме Акаста, Пелий своим наследником не видит. И народу пытается его всячески преподнести достойным мужем. Вот, например, когда мы с вами, аргонавты, трудились под Пелионом в поте лица, он, якобы, встречался на острове Фере с Миносом, наводил связи с могущественным Критом, но по словам знакомых мне придворных Пелия, он уехал туда из холодного Иолка с женой и дочерью просто… перезимовать. Но это было бы еще полбеды – стремление к теплу и уюту можно по-человечески понять. Но вот, то, что вытворяла супруга Акаста Крефеида, когда в Иолке довелось жить мне, понять едва ли возможно. Моей жене Полимеле царский двор Иолка сразу пришелся не по нраву. Она порывалась уехать домой к отцу, но я всякий раз умолял ее остаться, говоря, что мне без нее будет плохо и скучно, и она оставалась. Виной же всему была эта самая Крефеида. Она была много старше и уже имела дочь тринадцати лет, что давало ей право выступать как бы мудрой наставницей более юной Полимелы. Крефеида действительно советовала моей супруге много дельного, но вместе с тем внушала порой и такое, что у меня волосы вставали дыбом. Самое гнусное и отвратительное было то, что она наговаривала Полимеле на меня, что я, мол, пылаю страстью к ее, Крефеиды, дочери. После долгого времени, до нескольких дней, проведенных в лесу, я действительно имел обыкновение принести Стеропе – так звали дочь Акаста и Крефеиды – что-нибудь диковинное с Пелиона: то красивый цветок, то необычной формы гриб, то каких-нибудь ягод. Девушке было приятно, только и всего. Полимела вполне нормально к этому относилась. Поначалу мы вместе посмеивались над абсолютно беспочвенными наветами Крефеиды, но со временем я заметил, что они стали все меньше и меньше веселить дочь Актора, как если бы она восприняла их серьезно. Ситуация начинала походить на угрожающую, и хотя я и был занят войной с кентаврами, и всякий раз, возвращаясь в Иолк не имел никакого желания разбираться в интригах, все же я решил взять отдых для выяснения. Я поговорил с Пелием и его женой Астидамией. Они позвали сына. Мы разговаривали вчетвером и, как мне показалось, нашли общий язык. Пелию ведь тоже дрязги отнюдь не были на руку, поскольку Полимела была дочерью царя соседней с северными миниями земли. На Крефеиду, очевидно, оказали давление, потому что несколько дней она старалась не попадаться на глаза Полимеле, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы усыпить нашу бдительность. Через несколько дней супруга Акаста прибегла вот к какой уловке. Когда я в очередной раз вернулся в Иолк, слуги, как это всегда было, нагрели мне ванну не в большой царской купальне, а в той части дворца, где жили мы с Полимелой. Лишь только я окунулся и почувствовал как у меня от многочисленных ссадин защипало ноги, передо мной предстала обнаженная Крефеида. Откровенно говоря, увидев ее, я потерял на мгновение дар речи. Одному Зевсу известно, как ей удалось пробраться туда незамеченной. Немного собравшись с мыслями, я стал последними словами ругать ее, а она даже не пыталась защищаться и просто-напросто с криком выбежала из купальни, нарочно, из ложного стыда прикрывая грудь. Одежда ее осталась лежать у нас внутри. Вот уж, Кизик, по-настоящему бесстыжая женщина! Это не ваша предводительница землеродных. К такой Мероп уж точно никогда не пошел бы! Надо признать, что ее коварный расчет оказался как нельзя верен. После нескольких дней, что она не проявляла себя, я решил, что вопрос в самом деле исчерпан, и потому простодушно и, как обычно, посмеиваясь над супругой Акаста, рассказал вечером о случившемся Полимеле. Но вместо того, чтобы посмеяться вместе со мной, дочь Актора тихо ушла из нашей спальни и вернулась, держа в руках платье, которое Крефеида сбросила с себя в купальне. «Значит я не ослышалась, значит правду говорят,» – сказала она, легла на ложе и, уткнувшись в подушку, безутешно заплакала. Я твердо решил, что через день буду окончательно разговаривать с Пелием в том духе, что я не раб, и собственным счастьем не обязан жертвовать в угоду службе, и что пусть он решает, что ему больше по душе – моя помощь как военачальника или интриги его невестки. Но промедление в один день оказалось гибельным… для несчастной Полимелы. Уже вечером следующего дня мне, вернувшемуся с горы, представили ее бездыханное тело со следами от веревки на шее. Крефеида тут же кинулась меня обвинять – вот, мол, до чего довело мое вольное поведение. Я, разумеется, не стал с ней препираться, а вместо этого тут же, несмотря на позднее время, отправил своего верного слугу, которого увез еще с Эгины, во Фтию к Актору. Этот слуга, кстати, говорил, что, когда Полимелу только нашли мертвой в нашей спальне, на кровати лежал исписанный кусок папируса, который к моему приходу каким-то образом исчез. Актор прибыл в Иолк с рассветом. Поскольку он доверял моему слуге, то был уверен, что моей прямой вины в гибели его дочери нет. Он обвинял Пелия в бездействии, говорил, что после разговора со мной он должен был принять недвусмысленные меры к тому, чтобы не допускать Крефеиду к Полимеле и ко мне. Но Пелий все обвинения отвергал. Тогда мне пришлось отправить моего слугу за отцом на Эгину. Тот прибыл не один, а еще и вместе с царем Саламина Кихреем и моим братом Теламоном. Все в один голос заявили Пелию, что если он не признает свою вину и не выдаст преступницу, что довела несчастную Полимелу до самоубийства, то о происшествии станет известно в Кекропии и Мегариде, а оттуда уже недалеко и до Фив, с которыми царь северных миниев намеревался тогда вот-вот заключить союз. Это отчасти подействовало. При свидетелях Пелий повинился перед Актором и передал ему невероятно большое количество золота из своего запаса. Так он выторговал себе неразглашение этого ужасного преступления и сохранил своему нерадивому сыну жену. Как видите, все посвященные держат слово – никому из вас кроме Теламона, ну и еще, быть может, Ясона ведь об этом неизвестно.
