– Прости нас, Клита, – нашелся наконец Геракл. – Я – предводитель этих мужей, и, поверь, мы не желаем вам зла. Мы очень полюбили твоего отца, почти всю прошедшую ночь мы разговаривали с ним в Перкоте. А у Линкея это так, вырвалось. Прошу тебя, не расстраивайся из-за него.
Клита попыталась спрятаться за спиной у мужа, но тот обернулся к ней и, поскольку не понимал ахейской речи, тихо спросил у нее, что же случилось. Она все ему рассказала.
– Клита! – сказал Кизик громко во всеуслышание. – Неужели тут и вправду есть повод для расстройства?
Но необъяснимая тревога прочно засела в душе у юной царицы долонов. Ни о чем не подозревающий царь повел гостей в поселение, беседуя с Гераклом через переводившего в обе стороны Орфея. У входа перед воротами частокола так же, как и в Перкоте, стояли две ноги Аполлона – особо дорогое Кизику нововведение, пришедшее из Троады вместе с Клитой. Только здесь они были деревянными. Царь долго рассказывал о них аргонавтам.
– Правда, – заметил он, – с тех пор, как мы почтили бога-защитника этими двумя столпами, землеродные стали частенько наведоваться в поселение ночью.
– Так неудивительно! – незадумываясь ответил Геракл. – Колонны выше стены вы поставили к ней слишком близко. По ним эти дикари и перелезают.
Кизик отдал приказ немедля все переделать. Несмотря на то, что уже темнело, люди принялись за работу.
Геракл с Орфеем, которые видели ворота в Перкоте, заметили в стопе Аполлона странную деталь: ногти на одной из них были выкрашены в разные цвета, по-видимому, в цвета радуги. Это смотрелось как-то уж очень по-женски и совсем не вязалось с образом защитника города, который нарисовал аргонавтам Мероп. Решили спросить у Кизика. Тот смущенно улыбнулся и ответил, что на этом настояли дикари. «Иначе, – говорили они, – житья вам не дадим и колонны будем ломать: рядом с ногой вашего бога должна быть и нога нашей богини.» Долоны сделали, как хотели их соседи, и пригласили Меропа. Он долго думал, даже разговаривал с жрицами землеродного племени, с этими, по выражению Кизика, «бесстыжими женщинами, что не прикрывают своей груди», и в итоге решил, что так можно оставить. Орфей все добросовестно перевел для аргонавтов.
– Эти женщины – вовсе не бесстыдницы, – раздался голос обычно не слишком разговорчивого аргонавта Пелея, сына Эака.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил, недоумевая, Орфей.
– Я хочу сказать, что они – вполне нормальные женщины, просто в их племени так принято. Моя жена одевалась точно так же, когда была, как она сама про себя говорила, морской нимфой.
Клита, меж тем, очень нервничала из-за гостей и теперь еще из-за этого заявления Пелея – ахейскую речь ведь она понимала прекрасно. В этот вечер ей не нравилось решительно все. Она отвела в сторону мужа. Амасис попросил гостей не входить пока в ворота. Царь и царица, пошептавшись о чем-то, вернулись к аргонавтам. Кизик был явно в приподнятом настроении, а вот на дочери Меропа по-прежнему не было лица. Совестливый Арг все никак не мог внутренне уняться из-за расстроившей Клиту выходки Линкея и в мыслях грозился по возвращении написать об этом письмо в Мессению самому Афарею, дабы тот наказал нерадивого сына, хотя бы этот самый сын и видел зорче и дальше всех людей на земле.
– Что ж, Пелей, быть может тогда ты расскажешь нам свою историю за сегодняшним ужином? – сказал предводитель похода. – Это было бы очень к месту.
– Именно это, Геракл, я и хотел предложить!
– Ну вот, Кизик, – обратился Орфей к царю долонов по-фракийски, – у нас есть теперь и рассказ на сегодняшний ужин!
– Послушайте, друзья, а зачем нам, в самом деле, идти в город и ютиться между домами? – обратился к гостям Кизик. – Уже ведь почти стемнело, да и все вы, насколько я понял, из таких богатых и многолюдных земель, что внутри для вас ничего интересного не будет. Я прикажу устроить пир прямо возле частокола.
Аргонавты согласились. Амасис отправился в другое поселение, где жил со своей семьей царь. Вскоре оттуда стали свозить всяческую снедь и утварь. Ужинали уже при свете одного только костра, когда местные жители улеглись спать, но вот, мерцая угольками, стал угасать и он. Тогда звезды как будто бы загорелись ярче. Когда же все в достаточной мере утолили голод и жажду, и показалось, что даже Клита, возлежавшая под теплым одеялом в объятиях мужа, позабыла свои тревоги, Пелей повел свой рассказ. Орфей переводил для Кизика каждое слово.
