– Вот видите, и царь долонов подтверждает. Вобщем, после смерти Полимелы я, посчитав, что теперь мне все равно жизни нет, решился на отчаянный шаг – пробраться самому к жилищам кентавров и хорошенько там все разведать с тем, чтобы уже прицельно, а не наугад нанести последний удар. Взяв с собой двоих наиболее юрких миниев, я отправился на гору. Конечно же, хорошего ничего из этой затеи не вышло. Больше того, я едва ли не попрощался с жизнью. Случилось так, что мы набрели на группу из пятерых ничего не подозревавших, шедших на охоту кентавров. Мои товарищи мгновенно скрылись, а я, поскользнувшись на сухой ветке и больно ударившись об острые камни, был схвачен. Я тогда не подозревал, что это стало для меня началом совершенно новой жизни. К моему удивлению меня не убили на месте, а повели выше к жилищам кентавров. Шли мы довольно долго, даже учитывая то, что я прихрамывал. Тогда-то я понял, что идея добраться до жилищ была безнадежной, и что вести войну так, как мы это делали было вообще нельзя: мы должны были прорубать просеки и строить укрепления выше в горах – только так мы имели хоть какую-то возможность продвинуться вглубь, очищая лес участок за участком. Но, как говорится, после драки кулаками не машут, – для меня эта война была закончена. Кентавры, как я уже сказал, были некогда большим племенем и просто оказались загнаны пришедшими с севера народами в горные леса. У них были развиты ремесла: они плавили медь, которую выменивали на что могли у соседей, обрабатывали дерево, делали глиняную посуду, пряли шерсть – одним словом все как у нас, только, разумеется, не с таким размахом и искусством. Полей у них не было, были только луга, где они пасли мелкий скот в основном ради шерсти и молока. Питались они куриным мясом – курей они разводили возле своих домов, – дичью, пойманной на удочку по ту сторону горы рыбой и всем, что только росло в лесу: орехами, ягодами, грибами, травами и корешками. Вобщем, жизнь их была, конечно, нелегкой, но они выживали в надежде на то, что когда-нибудь вернут себе хотя бы отчасти прежнее положение. Соломенные крыши их маленьких домов и дымящиеся костры я вдруг неожиданно для себя обнаружил по дороге внизу, между тем, как кентавры вели меня еще выше. Наконец, мы пришли. Я был посажен под охрану в дом, очевидно, совсем недавно умершего кентавра. Там стояли горшки с остатками еды и чувствовался еще не выветрившийся запах пота. В целом внутри все было довольно удобно приспособлено для отдыха: на полу лежали две грубо, но надежно сшитые друг с другом шкуры, наполненные изнутри соломой. Тут же была и сшитая из шкуры набитая пером подушка. Нога перестала меня беспокоить и, утомленный долгим переходом, я уснул. Разбудил меня шум множества людей. За стенами и разговаривали, и будто бы били в какие-то барабаны, гремели чем-то, похожим на наши кроталы, и танцевали. Когда все это, наконец, утихло, дверь моей лачуги отворилась, и меня вывели. Мне показалось, что поглазеть на меня собралось все племя: и одетые в одни только штаны мужчины-охотники с луками и копьями, и женщины все без исключения в одеждах, как у предводительницы ваших, Кизик, землеродных, и даже дети, как мальчики, так и девочки. Среди мужчин выделялся один уже немолодой, невысокого роста человек, носивший на голове что-то похожее на золотую диадему, к которой были приделаны маленькие оленьи рожки. Смотрелось это для ахейца крайне нелепо, но недвусмысленно указывало на выдающееся положение этого человека в племени. Звали его, как я узнал уже впоследствии, Хироном. Та же, что выделялась среди женщин, появилась не сразу. Когда меня вывели, народ – всего наверное никак не меньше двух сотен человек – разместился передо мной большим полукругом: слева – женщины, справа – мужчины, впереди дети. Посередине оставили узкий проход, через который вышла она… Только потом я понял, что в ее руках была моя судьба – она решала, принести ли меня как чужака в жертву богине горы или даровать мне жизнь. И… что я могу тут сказать? Ты, Геракл, тут много рассказывал нам о боге Эроте… Так вот, этому богу я обязан и тем, что остался тогда жив, и, как многие из нас, счастьем. Фетида – так звали эту высокую, темноволосую и темнобровую женщину с глазами… цветом… ну как плод каштана, представляете? Таких ведь совсем нечасто встретишь среди нас, среди тех, кто пришел с севера, серо– и голубоглазых. А те глаза… быть может в них не так хорошо, как в наших, отражается небесный взгляд твоей, Геракл, Афины, но ни в одних наших глазах я никогда не видел столько страсти и жизнеутверждения. А уж про стан ее, что был скрыт темным, под цвет волос и глаз, длинным платьем, и про грудь, которую по обычаям племени кентавров женщины не прикрывают, я лучше промолчу. Все же, как-никак, через примерно полгода после этого, Фетида стала моей женой и сейчас дожидается моего возвращения на Пелионе.
Пелей громко и тяжело вздохнул и на какое-то время перестал говорить. Тут дочь Меропа стала перешептываться о чем-то с Кизиком.
