– Да, все верно, – по ту сторону горы живут женщины кентавров. Они считают себя морскими нимфами, дочерьми Океана, бога реки, что где-то далеко-далеко изливается с небес на землю и питает собой все ее моря. Спускались мы так, что не видели их жилищ. Эту дорогу я уже знал – она вела к рыбацким лодкам. Но в одном месте Хирон отклонился от известного мне пути, впрочем, на тропинку, тоже весьма хорошо протоптанную. Она привела к почти отвесной, но уже совсем невысокой скале – до моря было рукой подать. Хирон сказал, что здесь надо ждать. Ожидание было довольно утомительным: это всегда так, когда ждешь сам, не зная чего – кентавр отказывался наотрез объяснить, что нам предстоит увидеть. Он лег на теплый плоский камень, сорвал наполовину засохшую травинку и, смотря в небо, стал пожевывать один ее конец. Хирон делал это с такой заразительной беззаботностью, что я не мог не последовать его примеру. Наступала осень, лежа на солнце, уже нельзя было изжариться до костей – напротив, с фракийского берега уже тянуло пока еще приятной прохладой. Море было еще очень и очень теплым. Именно в море и готовилось зрелище, посмотреть которое привел меня кентавр. Мы лежали, перекидываясь редкими словечками, пока вдруг снизу не послышался сильный, неровный плеск воды, потом смех и, наконец, женский голос, говоривший языком кентавров: «Спасибо тебе! До завтра!». Хирон перевернулся на живот, подполз лицом к самому обрыву и подозвал меня. Я точно так же придвинулся к краю скалы и увидел уплывающего вдаль от берега дельфина. Я вопросительно посмотрел на кентавра: и что, мол, тут такого? Кивая и обращая ко мне ладонь, он дал понять, что это не все. В самом деле, очень скоро появился другой дельфин. За плавник на его спине держалась женщина, которую он вез на себе. Молодая обнаженная кентаврийка выбралась на уступ скалы, присоединившись к своей подруге, и бросила дельфину из плетеной корзины специально заготовленную маленькую рыбешку, которую тот поймал налету. Прощание было долгим: дельфин не хотел уплывать и требовал рыбы снова и снова. Наконец, он насытился, но еще долго подруги махали ему рукой. Все это сопровождалось у них искренним и чистым смехом: было видно, что прогулка придала им бодрости и ощущение какого-то простого, ничем не омраченного счастья. Стоило дельфину скрыться, как они почувствовали, что озябли, стоя мокрыми в тени под скалой, и стали сетовать на то, что Фетида, как всегда, задерживается. Но вот подруги стали показывать пальцем вдаль и, чуть не прыгая от радости, восхищаться своей предводительницей. От нас ее закрывал высокий утес справа, но у меня уже забилось сердце. И тут она появилась… Она сидела, почти как верхом на лошади, на брюхе у огромного дельфина и, пригнувшись, держалась за плавники. Вдруг она опустила руки и быстро припала к дельфину всем телом. Тот сразу понял ее желание и обернулся вокруг себя, окунув на мгновение под воду свою наездницу. Затем она дала ему повернуться в привычное положение брюхом книзу и такая же счастливая, как и ее подруги, доплыла до уступа скалы, держась за спинной плавник. Вышедшая на уступ скалы Фетида показалась мне богиней. Ее тело было полно такого здоровья, свежести и силы… я даже не знаю, как это описать… Ее темные волосы… Нет, что тут волосы…? Бесполезно… Вобщем, я понял в этот момент, что имела в виду Полимела во сне… Я понял так же, что она меня отпустила… Скормив остаток рыбы большому серо-белому другу Фетиды, женщины сели на край скалы, опустив пятки в море, простерли вдаль руки и трижды – с каждым разом все громче – повторили: «Благодарим тебя, наш отец Океан!» Еще я понял, насколько же несчастны кентавры: эта скала для них – единственная возможность видеть обнаженных женщин при свете. С этого дня я был занят лишь мыслью о Фетиде. Но пойти против установлений племени, сам будучи в нем чужаком, я едва ли мог. Я мог уйти из племени сам и затем увезти ее с собой во Фтию, но так вряд ли бы она меня приняла. Я чувствовал, что мы должны сблизиться здесь, на Пелионе, там, где она дома, но не знал, как поступить. Я чувствовал и особое отношение с ее стороны: в полнолуния она меня по-прежнему избегала, да и вообще предпочитала не встречаться со мной даже взглядом. Потом она говорила мне, что хотела, чтобы со мной все было не так, как со всеми. Так прошла зима, очень холодная, надо сказать: поверх тканых шерстяных одежд пришлось носить оленью шкуру, а на ногах высокие кожаные сандалии. Мне случилось даже простудиться, что, конечно, неудивительно: снег мог лежать у наших домов по нескольку недель. Тут, кстати, я испытал на себе действенность зелий, которые готовят кентавры из собираемых в строго определенное время трав: то, что дал мне выпить Хирон, поставило меня на ноги на следующий же день. Однажды в то время, когда весна боролась с уже уходящею зимою, вдруг на один день стало чрезвычайно холодно. Ветер дул с моря, и временами срывался снег. Особенно страдали тогда женщины – нас-то от ветра укрывал Пелион. В одну из этих ночей я уснул, хорошо согревшись под несколькими шкурами, да к тому же натаскал в лачугу нагретых на костре горячих камней. И все же проснулся я от того, что к моей спине прикоснулось что-то очень холодное и дрожащее. Я весь покрылся мурашками. Холод будто распространялся по мне от спины к груди и от плеча к щеке. Наконец я понял, что меня обнимают, но еще до того, как я успел предположить, кто это, мне на ухо шепотом, на ломаном ахейском заговорил напряженный, строгий и одновременно страстный голос Фетиды: «Обещай мой сын жизнь!» Ее образ сразу же возник перед моим мысленным взором. Что именно дочь Океана имела в виду, я, разумеется, сразу не понял, но никакого ее сына я убивать не собирался и потому без промедления ответил: «Конечно, Фетида, обещаю!» С тех пор мы стали жить вместе, но все еще в племени, где совместная жизнь мужчины и женщины вовсе не принята. Несмотря на это, никому не пришло в голову что-либо против нашего союза возражать.
