Сын Энея тут же бросил свои раздумья, сполз к супруге вниз по подушке и крепко ее обнял.
– Что за вопрос! Конечно, да! – прошептал он ей на ухо и вскоре затем добавил: – Ты знаешь, еще не так давно я ведь и вправду мечтал быть царем, а как увидел тебя… так думаю лишь о том, как бы нам скрыться от всех, поселиться где-нибудь посреди огромной равнины и разводить… да хоть лошадей…
– Таких, как вот та на окне?
Кизик вздохнул, обнял Клиту еще крепче, заботливо убрав волосы, поцеловал ее в шею и только тогда ответил:
– Да хоть каких… Дело же не в лошадях, а чтобы вокруг дня на три пути никого не было.
– Но так нельзя! – воспротивилась царица. – На тебя рассчитывает народ…
– Знаю… оттого мне иногда и нелегко. Царство лежит на мне грузом…
– Да как же это? – испуганно спросила Клита, перевернувшись, наконец, к мужу лицом. – Ты ведь первый в войске и против землеродных, и против бебриков был.
– Это да… Где нужно показать отвагу, там я всегда впереди… А вот где нужно умение и разумение, расторопность – тут… Вот слышишь… голос Амасиса.
– Да, слышу. Он уже встал, сел на коня и с кем-то едет в гавань…
– Вот… переставлять эти ноги Аполлона… а я…
– А ты со мной! У него нет того, что есть у тебя. У него нет меня, и вообще любви нет. Считай, что это я тебя задержала. Сегодня какой-то особенный день: ты представляешь, мне так радостно, что я никого и ничего не боюсь, и, кажется, даже предводительницы землеродных!
Кизик еще раз поцеловал супругу и на какое-то время умолк, погрузившись в себя.
– Знаешь, – сказал он, – я тут подумал про эти колонны, и мне стало так стыдно перед аргонавтами… Их жизнь полна разного рода свершений, в то время, как я делаю какие-то детские ошибки. И самое обидное, что мои люди молчат. Ведь есть среди нас старики, на опыт которых я мог бы опереться. А еще, сегодня аргонавты наверняка спросят про те страны, что вот там, на востоке, а я ведь ничего не знаю, и никто у нас не знает. А ведь отец, умирая, завещал мне без страха плавать по нашему морю. Он сделал для этого гавань, а я так и не построил ни одного корабля. Мои люди, должно быть, в недоумении…
– Но послушай, так поговори с аргонавтами! Каждый из них наверняка что-то знает, что-то умеет. Я хоть в морских делах ничего и не смыслю, но почему-то мне кажется, что бестолковых неумех не берут в такое дальнее и опасное плавание.
– Не могу… Я же говорю, стыдно.
– Странный ты человек… А знаешь…, – тут глаза Клиты засверкали еще ярче прежнего, – давай я поговорю с ними! Я одену свое платье для игр и буду как будто между землей и морем – они сразу поймут, что я хочу все знать о делах и земных, и морских!
Кизик несказанно обрадовался, но вместе с тем и удивился.
– Погоди, но ведь еще ночью, – сказал он супруге, – ты упрашивала меня поскорее от них избавиться.
– Я знаю, я же говорю тебе, ночью что-то произошло. Кстати, а ты уверен, что пока мы тут разговариваем, они еще не уплыли?
– Конечно, не уверен… Эти люди попусту ждать не будут.
– Так что же мы лежим? Давай-ка, обними меня покрепче, и будем собираться в гавань.
Платье «для игр», что надела в этот день Клита, было коротким – выше колена – и превосходно подогнанным, так что подчеркивало телесные формы и в то же время не стесняло движений. Выткала его для сестры старшая дочь Меропа Арисба. Несколько недель мастерица провела в земле долонов для того, чтобы его закончить, но пока только в белой плотной, но не грубой льняной ткани. К удивлению сестры она забрала его с собой в Трою, где отдала опытному красильщику, который раскрасил подарок Клите с невиданным по тем временам искусством. Как он добился этого – известно, должно быть, лишь одному ему и троянскому Аполлону. На платье цвета плавно переходили один в другой, начиная от сине-зеленого, морского подола до рукавов цвета первой листвы наверху. К платью придавалась шапочка, в которую Клита убирала свернутые пучком длинные волосы. Шапочка начиналась внизу со светло-зеленого, которым оканчивалось платье. Так же плавно светло-зеленый темнел и становился темно-коричневым, а к кончику и вовсе солнечно-желтым. Арисба задумала это платье как образ троянской земли, прекрасные зеленые поля которой лежали у моря и венчались высоченной горой Идой. На самом же верху было, разумеется, солнце. Впрочем, если Иду заменить Диндимом, то в платье вполне можно было увидеть и землю долонов.
