Приведя себя в порядок после сна, Кизик и Клита выехали из небольшого дворца. На одной из улиц перед воротами, из которых выходила дорога в гавань, им встретилась группа о чем-то спорящих горожан. Вспыльчивый и мощный видом с большими руками оружейник Крамбис последними словами ругал своего друга и доброго соседа гончара Исмара, и ругать, в общем, было за что. Исмар стоял у легкой изгороди, проломленной в этом месте огромным лежавшим поверх медным чаном. Гончар был по колено чем-то облит. У его ног, как и вдоль всей лужи, протянувшейся до крамбисова порога и подмочившей стоявшую там обувь, кружили мухи. Лужа эта образовалась явно не вследствие прошедшего на рассвете дождя. Крамбис не видел или не хотел видеть в своем чрезмерном гневе, что его сосед тоже отчасти являлся пострадавшим. Впрочем, и Исмар, хоть и был сложен много тоньше и изящнее друга, сквернословить был не меньше его горазд. На крики собралось уже много народу: кто поддерживал одного, кто другого, кто пытался их помирить, но с приближением царя все смотрели в его сторону, ожидая, что он разрешит спор. Кизик приготовился уже сказать свое веское слово, но Клита остановила его.
– Я покажу тебе, что может настоящая искренняя улыбка. Только ничего не говори, вообще не поворачивай к ним голову, просто смотри вперед, – сказала она мужу.
Царь так и сделал – проехал, словно не замечая происходящего, несмотря на настойчивые просьбы обвинителя вмешаться, а Клита просто посмотрела всем собравшимся в глаза и с особым участием двоим, сошедшимся в перебранке. «И что только за муха вас укусила? – думала Клита, молча, одним только взглядом, пытаясь передать ссорящимся свою мысль. – Ведь вы же друзья, вы – те самые ''двое у ворот'', известные всему племени долонов. Вы настолько посвящены в дела друг друга, что в отсутствие одного, заказы с полным правом принимает другой. И это при всей непохожести ваших ремесел! Ваши дети играют вместе. Неужели они должны пострадать от этого, право, ничтожного происшествия? Помиритесь, прошу вас. Вы не раз еще поможете друг другу.» Она видела, как смотревшие на нее лица обоих друзей покрылись краской. Все затихли. А когда царская колесница миновала, сзади послышался голос обвинителя:
– Ладно, Исмар, живи, но только впредь будь аккуратен! В следующий раз я не посмотрю, что ты мой друг… А вообще, извини, я сегодня не с той ноги встал что ли… Ну а вы все что стоите? – оторвался Крамбис на собравшихся вокруг соплеменников. – Идите-ка по домам.
Клита не смотрела назад, но вообразила, как этот громила Крамбис неуклюже махнул на собравшуюся толпу тяжелым кузнечным молотом, и не смогла сдержать смеха. Друзья пожали друг другу руки, а царская колесница, между тем, миновала городские ворота и пошла вдоль ячменных всходов.
Клита, смотрела на Кизика, словно чего-то ожидая. Она прекрасно знала, чего ждать: дело в том, что всякий раз, выезжая за ворота один с супругой и удалившись от них на некоторое, не слишком большое расстояние, царь словно забывал, что хоть его и не видит большинство горожан, но прекрасно видят стражники на башнях. Он останавливал повозку и подолгу обнимал и целовал Клиту. В этом всегда было столько неподдельной чистоты и, напротив, не было и намека на грубое телесное вожделение, что стражники, которые, разумеется, не раз наблюдали это, приводили на башни своих детей, а иные даже и жен, чтобы те хотя бы посмотрели, как выглядит настоящая любовь. Всем долонам было приятно осознавать, что ими правит такая супружеская чета. Жить под сенью такой любви было уютно, хотя далеко не каждому было дано ее постичь и, тем более, достичь.
Будто по какой-то взаимной договоренности Кизик и Клита не позволяли себе слишком страстных прикосновений. Поцелуи были в меру продолжительны и начинались и заканчивались взглядом глаза в глаза. Эти объятия были скорее выражением какой-то особой взаимной нежности и заботы, нежели порывом к соединению двух тел. Для внешнего наблюдателя в этот раз все было точно так же, но лишь для внешнего наблюдателя. От Клиты, от ее взгляда и прикосновений шло что-то едва уловимое, какая-то почти что неземная теплота. Ее необыкновенное настроение передалось и Кизику. Обоим впервые показалось, что соприкасаются не только тела, но и души – все прежнее, что было между ними – и знакомство в Перкоте, и первые, застенчиво произнесенные слова любви, и даже сладость брачной ночи, – все вдруг померкло.
– Мне показалось на мгновение, что я не чувствовала под собой землю и как будто бы… умерла, – сказала Клита в каком-то странном испуганном восторге, – но умерла не одна, а с тобой.
– Мне тоже, – ответил ей Кизик, чуть отдалив от нее свои губы. – Я даже попробовал постучать ногой по днищу колесницы.
– И что?
– Подо мной в самом деле ничего не было. Мы будто бы плыли по воздуху. Мне даже немного жаль, что я не посмотрел вокруг.
– Но ты все-таки бери поводья…, – дочь Меропа взяла их и подала мужу. – Нам нужно в гавань.
– Правда? – недоуменно и с улыбкой шепнул сын Энея. – А я думал, что мертвым уже никуда не нужно.
