– Прошу тебя, подруга, спрячь меч. Прости, если я чем-то тебя обидел, но ты ведь знаешь, что мы с Иолаем – тебе не враги.
Охотница некоторое время боролась со своей яростью, и в конце концов растерянно убрала клинок обратно в ножны.
– Простите меня, друзья, – сказала она, и слеза опять скользнула по ее круглой поцарапанной щеке.
– Быть может ты попытаешься объяснить нам, что тебя так тревожит? – спросил сын Электриона. Геракл тем временем начал подбирать ветки с земли.
– Это долгая история, – всхлипнув, ответила Аталанта, подходя к друзьям.
– За сегодняшним костром будет время, – сказал, подняв голову, предводитель.
– А ведь действительно, Аталанта…, – хотел поддержать друга Иолай, но охотница перебила его:
– А что если я и вправду расскажу? Мне не стыдно ни в чем признаться, а вот о том, каков на самом деле этот молчаливый калидонец, который клянется мне в вечной любви, пусть будет известно всем!
– Ну вот видишь, и не зачем было на нас бросаться! – сказал предводитель. Охотница заметно повеселела. Она помогла Гераклу и Иолаю с ветками, а вечером у костра повела свой рассказ, даже не дождавшись, пока к нему собрались все. Калидонец Мелеагр был тут как тут, и этого ей было достаточно.
– Первое, что я помню в жизни – это медвежью пасть, – начала она. – И связано с ней вовсе не страшное воспоминание, как многие могли бы подумать. Я помню, как проснулась зимой. Все, что я видела из берлоги, было белым. На чем я лежала, сейчас я даже боюсь себе представить: не иначе как на ветках, дубовых или, хуже того, еловых – такой колыбели своему дитя не пожелает ни одна мать. Ни как я там оказалась, ни сколько мне было лет, я, разумеется, не помню. О своем возрасте я и сейчас имею только примерное представление. А запомнила я из того пробуждения, что у меня окоченела пятка. У меня ведь не было одежды, я была совсем голой. Я хотела подтянуть ногу ближе к себе, в тепло, но не могла, что-то мешало, и я заплакала. Тогда, видимо, проснулась медведица и облизала мою маленькую головку. Тут же передо мной зашевелился лежавший рядом медвежонок, и я смогла подобрать ногу ближе к себе, после чего он снова ко мне прижался. Так я, видимо, снова уснула. Не могу себе представить, как я пережила зиму. Ведь медведи зимой спят. Быть может, я продолжала сосать у медведицы молоко, и поэтому оно у нее не иссякало до тех пор, пока я не научилась добывать пищу сама. То, что я многому научилась – это несомненно. Следующее, что я помню о себе – это то, что я ходила на двух ногах, рвала ягоды, палками сбивала с деревьев орехи в зеленой кожуре. А вот ловля рыбы мне не давалась – не хватало еще ловкости рук, но со временем я освоила и это жизненно-необходимое для меня занятие. Рыбу я ела сырой. Как для всех зверей, огонь для меня значил тогда только одно – опасность. Вообще, как я тогда ела и все, что я ела… я лучше не буду перечислять. Потом, уже живя среди людей, и приходя в лес охотиться, я ужасалась, когда вспоминала. Чем более самостоятельной я становилась, тем больше начинала понимать, что мне нужно чем-то прикрыть тело и обуть во что-то ступни. Я очень страдала от холода и от укусов всякой мелкой твари. Что только я не пыталась приспособить: и листья, и кору деревьев, убить сколь-нибудь крупного зверя ради шкуры я была еще не в состоянии, да и в голову мне это не приходило. И вот однажды…
Тут Аталанта засмотрелась на Мелеагра. Стало понятно, что речь сейчас пойдет об их первой встрече.
