– Что ж, друзья, – продолжала охотница, проводив его взглядом, – он в очередной раз виноват сам, как и тогда, когда, получив меня в объятия, он поспешил заявить о желании сделать меня своей супругой. Я, конечно, была несказанно счастлива в этот день, но судьба послала Мелеагру испытание, которое он то ли не смог, то ли не захотел пройти. Появившись в лесу в следующий раз, он сделал все, чтобы остаться для меня незамеченным. Он надеялся таким образом скрыть свое злодеяние, но недооценил моего взаимопонимания со зверями. Я ушла довольно далеко от Аркты в поисках еды, как вдруг услышала ее рев. Она звала на помощь. Я ринулась назад, и Аркта привела меня к свежим кровавым пятнам на буром подлеске. У нее в ту весну были двое медвежат, и я вдруг поняла, что их больше нет. Она протяжно стонала и мордой показывала мне в ту сторону, откуда приходил Мелеагр. Я прижалась лицом к ее мохнатой голове, но Аркта не успокаивалась и отталкивала меня. В ее глазах я видела тревогу и даже где-то, может быть, осознание собственной, хоть и невольной вины. Сомнений не было никаких – медвежат по царскому заказу убил хорошо знакомый вам всем калидонец. Я, конечно же, страшно разозлилась. Такой подлости я никак не могла от него ожидать. Как он мог такое сделать? Ведь он знал Аркту и ее детенышей, знал, что она для меня значит… Не долго думая, я вооружилась всем, что у меня было, и бегом помчалась в город. То ли потому что я вообще выглядела не как остальные калидонцы, то ли потому, что ярость была написана у меня на лице, люди и на дорогах, и в городе шарахались от меня. Я вбежала в ворота. Найти Мелеагра в городе было почти невозможно, – это я хорошо понимала, – но с его слов мне было известно о царском дворце. Его я нашла без особого труда. Так же легко я прошла сквозь дворцовую стражу, кого просто отпугнув собственным видом и решимостью, кого убрав с пути силой, и предстала перед Ойнеем. Царь был до смерти перепуган. А я была, видимо, настолько не в себе, что совершенно не помню, чего ему наговорила. Помню только, как под конец своей речи сняла с пояса топор и со всей силы метнула его перед собой. Лезвие глубоко вошло в деревянный пол, а по доске пошла длинная трещина. Но моя цель была достигнута: калидонский правитель услышал меня и поступил справедливо. Об этом, правда, мне стало известно только на следующий день. Обратно на Аракинф я брела сама не своя. В лесу я больше жить не могла. Я ощутила себя человеком, и чувствовала, что должна была быть среди людей. Но в глазах горожан я явно представала диковатой. Одну, без Мелеагра, меня не приняли бы такой, какой я была на тот момент. Прийдя в лес, я легла на траву и зарыдала так, что меня было слышно наверное до самой Трихониды. Плачем я привлекла к себе внимание обитателей Аракинфа. Ко мне пришли мои лани. Среди них была одна, которая отличалась какой-то особой статностью и умом в глазах. Я с давних пор ее примечала – окрасом она была светлее своих подруг, словно и не пыталась скрыться от хищников. Позже, когда я стала серьезно учить человеческий язык, я назвала ее Лафой. Сначала лани только теребили мордами волосы на моей голове и попыхивали мне в затылок, но вдруг я услышала человеческую речь: «Не печалься, – сказала мне Лафа, – тебе нужно пересилить себя и идти к людям. Жить нужно среди тех, кто порой доставляет тебе боль.» «Но мне больно из-за убитых медвежат,» – противилась я и одновременно ей удивлялась. «Нет, подруга, больно сделал тебе Мелеагр. Он пренебрег тем, что тебе дорого, в то время, как ты возлагала на него надежду. Да и ведь искать правды ты пошла к людям, а не к нам. Но это и понятно: ведь ты – человек. Я только хочу, чтобы ты знала: мы, лесные жители, обещаем не оставлять тебя даже, когда ты покинешь нас.» «Но что же вы сможете для меня сделать, коль скоро я буду жить с людьми?» – спросила я в недоумении Лафу. «А вот смотри,» – сказала она. Я перевернулась и села на траву. Ко мне подошел маленький, наверное еще молочный олененок, обошел вокруг меня несколько раз, лег на землю, и вдруг я заметила, что он перестал дышать. Я была поражена и возмущенно взглянула Лафе в глаза. «Все хорошо, подруга, – успокаивала она меня. – Ты жила с нами много лет. Но ты – человек, ты должна была жить иначе. Мы не могли дать тебе жить твоей жизнью, и, несмотря на это, ты любила нас. Теперь наша очередь отдавать тебе долг. Тебе больше не надо охотиться за нами. Мы, не только лани, а все лесные звери, мы сами будем отдаваться тебе. Мы тебе верим – ты не возьмешь лишнего. Ты будешь уважаема среди людей как лучшая бегунья и самая удачливая охотница.» Слезы моего горя уже успели уняться, но вместо них хлынули теперь слезы радости. Я обняла Лафу. Ее подруги обступили меня и ласково терлись об меня мордами. Единственное, о чем я попросила царицу леса, покидая ее, так это о том, чтобы никогда, несмотря ни на какие мои мольбы, она не отдавала мне медведей. На этом я рассталась с ланями и побрела к своему шалашу – у меня тогда уже было в лесу подобие дома. Я разожгла огонь, чтобы изжарить олененка, но подарок Лафы так и остался не съеденным: пока огонь разгорался, пришла Аркта, и увела меня к зимней берлоге. Мы легли там с ней вместе и пролежали до утра. Прежде чем уснуть, я прокручивала в голове события своей едва начинавшейся жизни и понимала, что простого пути к людям для меня нет… Но тут мне на выручку пришла мудрость калидонского правителя Ойнея. Вообще, из всех людей я больше всех благодарна именно Ойнею. Ведь он имел все основания приказать схватить меня и сделать со мной все, что угодно. Но он поступил по-другому. Вместо того, чтобы послать вслед за мной погоню, он вызвал к себе Мелеагра и первым делом выяснил, так ли все было, как об этом в гневе рассказала я. Убедившись в моей правоте, Ойней приказал Мелеагру отправиться лес, чтобы уговором привести меня в Калидон, и вдобавок запретил ему без меня возвращаться. Так я снова встретилась с сыном Феста, и, как ни кипело все у меня внутри против него, я поддалась не столько его словам, сколько интересу, который проявил ко мне Ойней. Тот, побеседовав со мной теперь в спокойной обстановке, снова призвал к себе Мелеагра и повелел ему отыскать для меня лучшего учителя, который бы основательно обучил меня человеческому языку. Кроме того Мелеагр должен был ежедневно справляться о моих нуждах и докладывать царю. Это последнее установление я попросила Ойнея отменить где-то через полгода, потому что к тому времени со всем освоилась. Мелеагр, как это ни странно, может, для вас прозвучит, – это второй человек, которому я несказанно благодарна прежде всего за то, что он помог мне, маленькой беспомощной девочке, выжить в лесу, за терпение, с которым он, ничего не требуя взамен, учил меня, а потом еще четыре года платил жалованье бывшему пилосскому писцу, который согласился за меня взяться. Не поленись он тогда найти в лесу других медвежат, я бы в самом деле стала его супругой. А так… он долго надеялся на прощение с моей стороны, на то, что в городе мой нрав смягчится, но я не сумела смириться с совершенным им преступлением. Да он и сам стал тогда неразговорчивым и угрюмым. Ума не приложу, как он в результате женился на другой, что за девушка захотела с ним быть? Ну а я… стала добывать дичь, пользуясь благосклонностью Лафы. Я частенько навещала ее, царицу Аракинфа, и, конечно же, Аркту. Лафа как-то рассказала мне, что, увидев меня еще совсем маленькой и беспомощной, очень меня полюбила. Потому-то я и была так близка с ланями, потому они и научили меня быстро бегать… Иногда мы ходили в лес вместе с Мелеагром… Если теперь снова вспомнить о нем, наверное я все-таки и до сих пор люблю его в надежде, что когда-нибудь он станет прежним, – оттого и не бросаю его совсем. Это ведь он дал мне имя, Аталанта… Только представьте себе, друзья, чем могла бы быть наша любовь? Он мог бы быть для меня, Геракл, как Европа для своего Астерия, понимаешь? Понимаете вы? А я… я познакомила бы его со своими лесными друзьями. Он бегал бы вместе со мной, как олень, и Аракинф так же, как и со мной, делился бы с ним своими дарами. И вы же видите, что мы не можем друг без друга! Но… хотя в Калидоне мы иногда ходили с ним на охоту, завет Лафы остался от него в тайне. Вы знаете теперь больше, чем он. Он сам виноват, что опять покинул меня, а я виновата, что рассказала вам больше, чем нужно. Простите меня.
