Уже по дороге некоторые аргонавты стали присматриваться к ней. Она была на редкость спокойна и услужлива. Настолько ухоженных волос, настолько ровной и нежной кожи лица никто из шедших вслед за ее колесницей никогда не видел. Три украшавшие лицо родинки казались милым недоразумением. Плоские и неподвижные щеки создавали ложное впечатление невозмутимости. Геракл даже вспомнил своего друга, прорицателя Телефа, который прятал свои чувства за личиной болезненной худобы. Но в отличие от Телефа, который находился почти в постоянном общении с богами и прежде всего с ними делился самым сокровенным, дочь Ээта выражала свои чувства деланием.
По дороге первым заговорил с Медеей Ясон. Она отдала поводья колесницы юной подруге и, обернувшись к гостям, стала рассказывать о том, что дом, который аргонавты видели, у которого остановился Арго, – это не что иное как лечебница. Она вместе с ученицами лечит там приходящих к ней больных. Сейчас у них лежит тяжелобольная девочка, и поэтому только две из трех сотрудниц смогли отправиться с аргонавтами в город.
Во дворце же, возлежа рядом c младшим братом Апсиртом, с отцом и его приближенными, нарядная Медея не то скучала, не то была мыслями где-то совсем-совсем далеко. Но вот, наконец, все подкрепили свои силы, и вернулись к так интересовавшему всех вопросу о Фриксе.
Кстати говоря, с ахейским языком в Колхиде дело обстояло страннее, чем этого можно было ожидать: на нем говорили только Медея и ее ученицы. Разговор по этой причине шел через дочь Ээта. Большей частью она знала ответы сама, и только спрашивала у отца разрешения ответить. От имени аргонавтов говорил Орфей. Выслушав то, что ему известно о Фриксе, Медея сказала:
– Золотое руно хранится в горах. Живущее там племя чтит память Фрикса. Когда-то давно, прийдя в эти места, мы узнали о нем от них.
– А что это за племя? Можем ли мы, чужаки, пройти в его пределы?
Тут Ээт, по виду добродушный седобрадый старик, стал о чем-то просить Медею, а она – всячески отговариваться.
– Он говорит, что я должна проводить вас, но я не могу, – сказала снова Медея, сев на своем ложе и отложив в сторону подушку с золотым шитьем.
– Почему же? – спросил Орфей.
– Это из-за Пеплы, той самой больной. Я не могу надолго оставить ее на учениц.
– А кроме тебя никто не может провести нас?
– Могут. Но я – ученица Пастыря, главы горного племени мизасульбиев. Кроме того, я говорю на вашем языке. Таких у нас тоже не много. Клянусь богиней наших гор и лесов, я провела бы вас, и сама с радостью повидалась бы с учителем – стало бы только лучше Пепле.
Медея поклонилась Орфею в знак почтения. Орфей и Геракл переглянулись. На обман это не походило. Раз уж Медея занималась врачеванием, отрывать ее от ложа тяжелобольной было нельзя.
– Тогда, – вступил в разговор предводитель, – мы просим у твоего отца разрешения ожидать выздоровления Пеплы.
Царь с улыбкой согласился. Аргонавты понравились ему, и он сам не знал, отчего. Застольная беседа потекла непринужденно. Аргонавты узнали о том, как Ээт положил конец давней вражде колхов и мизасульбиев, как отправил в обучение к Пастырю Медею и старшую дочь Кирку. Выпив немного вина, правитель и вовсе разговорился, и стал так расхваливать своих дочерей, что все было ясно почти без перевода. По всему было видно, что Медея была ему милее Кирки, подробный разговор о которой он словно боялся начать. Но еще две сначала наполненные, а затем опрокинутые чаши позволили ему перейти желанную границу.
– Нет, Медея моя хороша, – заливался, от удовольствия закрывая глаза, Ээт. – Зайдите к ней в лечебницу – какой у нее там порядок! И ученицы все при деле: кого в лес пошлет, кто сборы перебирает, кто варит отвары. Ух и запах у них там стоит! От него одного только от любой хвори излечиться можно. А Кирка, она не такая, нет… Своенравна, все под себя. Под настроение могла исцелить безнадежного, а могла и пройти мимо человека с простуженным ухом. Из-за этого с Медеей они не ладили. А ведь Дали, богиня наших лесов и гор, одарила ее не меньше, чем Медею, а может даже и больше: так сам Пастырь сказал мне. Вот я-то думал, что удачно замуж ее выдал за заморского царя, царя Тавриды. Большой народ. Все у них на конях, и дома свои с собой возят. И вот, проходит после свадьбы полгода, и что я слышу – мужа ее нет. Моему царству-то все одно – море для нас безопасно, но я же ей и счастья хотел, обыкновенного, женского, такого же как для моей Идии. Только не нужно оно ей, видать… А еще бывало у нас, приедет из далекой страны гость…
Медея тут переспросила у отца, в самом деле хочет ли он, чтобы гости узнали об этом. Он кивнул ей. Геракл увидел, как смугловатый начальник дворцовой стражи, возлежавший по правую руку от Ээта, взялся за меч.
– Все, – продолжал царь, – сидят за этим столом, и Медея, и Кирка, и Апсирт, совсем еще мальчишка. Посидим, выпьем, поговорим, с объятиями разойдемся… А потом приходит ко мне вестник из той самой далекой страны и говорит: «Гость твой недавний умер в страшных мучениях.»
