– У вас это называется по-моему диктамн. Это лекарство для женщин. Если у кого кровотечения задерживаются или при них сильная боль…, а некоторые жалуются на то, что перед ними становятся до того раздражительными, что мужей своих ненавидят, – тогда я тоже готовлю им этот настой.
– Слушай, как интересно! Про диктамн я слышал, но не знал, что он обладает таким чудесным действием.
– Ты много еще чего не знаешь! – сама того не замечая, начала Медея подыгрывать Ясону голосом, но тут же как будто и поникла. – Еще он помогает матерям, у которых недостаточно молока. Вот, Санига, например, его пьет. Где она, кстати?
Медея ринулась к входной двери и в очередной раз из нее выглянула. Ясон последовал за нею. Луна опустилась за горные пики. Вдали виднелись только сторожевые огни на городской стене.
– А что, у Саниги недостаточно молока? – спросил Ясон, пропуская дочь Ээта мимо себя обратно в дом. Взгляд ее недвусмысленно говорил о том, что вопросом нежданного гостя она была задета за живое.
– Вообще-то, я не должна тебе этого говорить, – ответила Медея, и в этот момент раздался младенческий плач. – Ну вот, Пепла проснулась, а матери все нету… Оставь лампаду здесь.
Вдвоем они вошли во внутреннюю комнату. Вдоль стен там стояли два взрослых ложа, а посередине с потолка свисала люлька. Медея начала легонько ее покачивать.
– Может уснет быстро, – прошептала она.
В самом деле, плач Пеплы вскоре унялся.
– Ты знаешь, Ясон, – сказала тогда Медея, – я даже благодарна тебе за то, что ты пришел. С тех пор как у нас Пепла, я все время остаюсь с ней по ночам. Сначала я была совсем одна, потом с Санигой, но с ней почему-то совсем не легче. Она будто тоже нуждается в моей помощи, совсем как больная. Никого другого здесь ночью никогда не бывало. А с тобой хоть слово сказать можно…
– Так я ведь и хотел своим приходом… тебе помочь. Ведь видно, что ты хорошая девушка: и красивая, и добрая, столько всего умеешь и знаешь. Но нельзя ведь одной нести на себе всю боль вашего большого народа.
– Всю боль нести не так сложно. Когда к тебе привозят старика при смерти, ты понимаешь, что он прожил жизнь: хуже-лучше, как уж получилось, как сам сумел построить… Когда к тебе приходит раненный диким зверем охотник, ты понимаешь, что человек в здравом уме пошел в горы, понимал опасность… Но Пепла…, она-то что?
– А что с ней такое?
– Если бы я только знала! Ах если бы я только знала, Ясон!
Медея в слезах выбежала из комнаты Пеплы снова на берег, вынула из-за пояса полотенце и стала им утираться. Ясон пока точно не понял, о чем так беспокоится юная хозяйка лечебницы, но был доволен уже тем, что заставил ее пролить слезу. «Нет, она не бесчувственная, она не ходячий свиток пергамента, исписанного этим самым Пастырем,» – так думал про себя аргонавт, и это внушало ему надежду.
Зайдя снова к Пепле и убедившись, что она крепко спит, Медея взяла лампаду и опять завела к ней Ясона. Лицо девочки осветилось.
– Смотри-ка! – шепотом сказала Медея. – Вот бедняга, за ней и ночью глаз да глаз нужен. Наверное почесалась.
На носу у Пеплы рос странный пузырик размером с перечное зернышко. Кожа вокруг него была болезненно-красной.
– Так ведь она наверное обожглась, – прошептал Ясон.
– В том-то и дело: я точно знаю, что нет. Вчера, когда она засыпала этого еще не было, и, потом, в этой комнате совсем нет огня.
– А может… это какие-нибудь злые духи приходят и обжигают ее огнем Аида?
– И это тоже нет. С ними я умею бороться и не подпускаю их близко к нашему островку. У нее такая кожа. Хрупкая. Посмотри на ее ручки, – перевязанные, они лежали как раз поверх покрывала. – У нее на всех пальчиках было такое же, как на носу. Она ведь совсем маленькая, и все время хочет что-то делать руками, но неминуемо ранит себя. И я перевязываю ей каждый пальчик отдельно. Ты представляешь, раньше я оборачивала их все вместе, и они стали срастаться. Нам пришлось разрезать перепонки. Бедное дитя. Давай выйдем и закроем к ней дверь. Пусть она не понимает, но я не хочу, чтобы она это слышала.
В который раз за ночь Медея выбежала на берег. С тех пор, как она оказалась у Пастыря, она забыла, что такое слезы. Но теперь она рыдала на груди у Ясона. Для врачевателя нет ничего страшнее, чем бороться с невидимым врагом. И дело тут вовсе не в призрачных видах на успех лечения. Пытаясь лечить неизвестное, врачеватель делает ошибки. А ошибка врачевателя – это совсем не одно и то же, что ошибка писца. Между врачевателем и больным нет никого, кто мог бы ошибку заметить. Потому, совершая ее, тот, кто положил смыслом своей жизни уменьшать страдания людей, неминуемо и невольно становится изувером.
