За столом все затихли. Пелей приподнялся на ложе. Геракл тоже не знал, как отнестись к услышанному. Медея покраснела от стыда. Все рассказанное отцом было правдой, но по ее понятиям подобное следовало бы держать от гостей в тайне.
– Но вы не волнуйтесь, – переводила она продолжавшуюся речь отца, – с отъездом Кирки это прекратилось. Проклятье на ней какое-то – с ней оно и ушло и обратилось на ее мужа.
– Послушай, Ээт, – спросил Геракл, – ведь Кирка тоже училась у Пастыря из племени мизасульбиев. Не могло ли быть так, что она просто подсыпала в еду гостям яду?
– Это исключено, – вступилась за сестру Медея. – Пастырь не учил этому. Да и к чему ей убивать гостей? У Кирки вправду много странностей, но на убийство она не способна.
Ээт был уже сам не рад, что завел этот разговор, и потому решил как можно быстрее, но все-таки вежливо проводить гостей. Он попросил их лишь об одном – немного отодвинуть лагерь от лечебницы и отвести Арго в сторону моря, чтобы люди, ничего не боясь, могли по-прежнему приходить туда. Пропитание аргонавтам было обеспечено: гость не должен был нуждаться ни в чем – такой обычай завели у себя цари колхов и продолжали строго его придерживаться.
Каких только разговоров не было в лагере аргонавтов в следующие несколько дней. Прежде всего, все сошлись во мнении, что старшая дочь Ээта – в сущности обыкновенная отравительница, только еще и вооруженная знанием, полученным у Пастыря из горного племени. Старого царя посчитали слишком наивным, недооценивающим опасность, исходящую от Кирки – это ведь не иначе, как вследствие ее замужества он приказал оставить сторожевые посты вдоль побережья, считая, что угрозы из-за моря больше нет. А в прежние времена Колхида, видимо, часто подвергалась набегам тавров. Исходя из этого, многие заговорили о том, что задерживаться в этой стране надолго, да еще и там, где стоял Арго, может быть слишком опасно. Но опасность перевешивала возможность раскрыть тайну золотого руна.
Однако, ни опасность, ни руно никак не интересовали Ясона. Он один говорил лишь только о Медее, и предстоящий поход в горы он поддерживал лишь потому, что к мизасульбиям должна была повести их именно она. Сын Эсона не скрывал этого и стойко терпел насмешки молодых сотоварищей.
– А вы знаете, на что похожи родинки на ее лице? – мог спросить он вдруг ни с того, ни с сего, и тут же ответить самому себе: – Они – как янтарь на белом песчаном морском берегу.
Ну в самом деле, и как тут не засмеяться! Товарищи советовали ему пробежаться до моря: там в полном уединении он мог бы овладеть своей Медеей. Ясон не обижался. Скорее напротив, он больше и больше предавался своим мечтам о девушке. Он вспоминал каждое ее движение за обедом: то, как она отламывала тонкими пальцами хлеб или подносила ко рту чашу, как отдавала прислуге пустое блюдо, как во время разговора от сосредоточения вдруг насупливались ее брови. Он никак не мог понять, какая она: недоступно ли грозная или, напротив, открытая страсти. Но, что он отметил для себя, – ни с кем из гостей она даже не пыталась заигрывать взглядом, как делают многие девушки. Стало быть, ее выбор мужчины будет осознанным и верным. Такая царица, рассудительная и любящая дело, не полагающаяся на одни только женские ужимки, думал он, и нужна городу Иолку. Это-де не незнающая стыда Крефеида, супруга пелиева сына Акаста. Но только лишь Ясон задумывался о делах родного города, как начинал вдруг будто бы слышать голос Медеи: «Эта страна – Калхьда,» – именно так встретила она аргонавтов, с этим нарочитым «а» и непомерно укороченным «и». Ее странный колхский говор многие аргонавты считали резким и даже грубым, а ему, Ясону, слышался в нем крик ее души. Он представлял, как она звала его: «Забьри меня, Ясон, забьри!». Ему почему-то казалось, что она была в царстве отца несчастной. «Заботы не дают ей покоя,» – думал про себя сын Эсона. «Ээт, послав ее в горы, отнял у нее забавы юности. Она повзрослела слишком рано,» – так казалось ему. Он считал, что смог бы дать ей хотя бы несколько лет беззаботной жизни: ведь не обязательно же сразу по приезде в Иолк выступать против Пелия.
Внезапно возникшая страсть подчинила весь пылкий ум Ясона, работавший теперь только на то, чтобы сблизиться с дочерью колхидского царя. В течение нескольких дней, спрятавшись за пригорком, он лежа наблюдал за лечебницей. Это, конечно, только добавляло поводов для насмешек сотоварищей, но Геракл, смекнув, что увлечение Ясона может сослужить пользу общему делу, пристыдил излишне веселых друзей.
Между тем, в лечебнице двенадцать учениц сменяли друг друга с рассвета до полуночи. Так же с рассветом начинали подтягиваться больные. Их принимали до нескольких десятков в день. Незадолго до заката приходила хозяйка Медея и покидала подруг ровно в полдень. Как самая опытная, всю ночь она проводила с Пеплой. Этим бы и воспользоваться Ясону, чтобы повидаться с дочерью Ээта наедине, но не тут-то было: он заметил, что кроме юных учениц лечебницу регулярно навещают какие-то женщины. Причем, одна из них всегда находится внутри.
