– Я счастлив, – окончив, сказал Орфей, – что своей кифарой принес вам столь великое воодушевление. Лучшей награды для кифареда не может быть. Награда во вчерашнем агоне – ничто в сравнении с этим. Но теперь я попрошу вас занять свои места и выслушать меня еще немного, теперь уже без музыки. Мы, живущие на ахейских землях, относимся с пренебрежением к отсталым племенам, о которых мы слышали, что они приносят в жертву чужеземцев. Между тем, еще в наших собственных легендах сохранились сведения о том, что мы сами некогда приносили в жертву людей и вовсе не тех, кто приплыл к нам с далеких берегов, а своих собственных собратьев. Так, если вы помните, орхоменца Фрикса, которому грозило принесение в жертву у горы Лафистион, спасли боги, послав ему златорунного барана, на котором он, – внимание, друзья, – преодолев Симплегады, добрался до суровой предгорной страны под названием Колхида. Кто-то донес до нас эту легенду. Стало быть, без сомнения, никаких Симплегад с их смертельной опасностью не существует, если не быстроходный корабль, а обыкновенный, пусть и златорунный баран смог их пройти невредимым, – герои начали перешептываться в этот момент, обсуждая правдободобность легенды о Фриксе, а заодно, как же никто кроме Орфея об этой легенде не вспомнил. Орфей же хотел сказать совсем о другом. – Но, друзья, но.... Фрикс наверняка давно умер, но, вспомнив о нем вчера, я почувствовал, что дух его неспокоен. Почувствовал – это даже неправильно сказано. Я словно получил из-за Симплегад глиняную табличку, в которой прочитал об этом. Все это я говорю к тому, что неплохо было бы нам, отправляясь в Аксинское море не полениться и добраться до самого восточного его берега и разузнать там об этом несчастном минийце. Это было бы полезно и для всех нас. Я имею в виду не только путешествующих, аргонавтов, – теперь мы можем так себя называть, – но и для всего ахейского мира, чтобы все люди помнили: этот мир творится по воле богов, но руками и через волю людей, и потому ни одному богу, светлому богу, которому важно благоденствие человеческого рода, не может быть по нраву жертва его сотрудника. Вот так скажу вам я, кифаред и поэт, а решать… решать, конечно, главному над нами.
Орфей посмотрел на Геракла. Тот решительно встал с ложа и вышел вперед к фракийцу, куда были устремлены взгляды всех.
– Благодарю тебя, о сын Эагра, – сказал он, – и за песню, и за этот рассказ. Право, не знаю даже, за что благодарить больше. Твоя идея мне по душе. Во-первых, по крайней мере мы знаем, куда плыть, о какой стране спрашивать. Во-вторых, если бы нам и впрямь удалось разузнать что-либо о Фриксе, это наверняка было бы очень поучительно для всех. Да и вообще, пользуясь столь древними связями, нам было бы проще наладить с местными народами торговлю и добрые взаимоотношения. Но что скажет Пелий? Мы не должны забывать, что путешествуем на деньги Иолка.
Пелий, между тем, куда-то незаметно удалился как только увидел плачущего Ясона, а затем так же незаметно вернулся, когда все уже пели вместе с Орфеем песню про Арго: чем-то он тяготился в отношении Ясона, и Ясона глубоко в душе тоже что-то беспокоило.
– Я думаю, – сказал Пелий, – к рассказу сына Эагра стоит прислушаться. Давайте же снова, о аргонавты, наполним чаши и выпьем еще раз за успех похода!
Эту необычную для царя Иолка краткость, его будто бы уставший голос вкупе с лицом, несшим очевидную печать еще не свершенной вины, запомнили многие.
Последний же вечер в Иолке запомнился прежде всего Аргу. Еще раньше, во время игр, на которых мастер не видел себе применения, он вспомнил из письма Геракла к Телефу сообщение о живых кораблях в небесной стране и потому, покрасив борта в красный цвет, впереди он навел глаза, живые, со зрачками. Это вышло настолько удачно, что однажды, подозвав к себе Геракла и показав ему Арго, он не выдержал, и сказал: «Смотри, как будто сейчас заговорит». Юный предводитель похода поддержал его.
Вечером перед отплытием Арг сидел рядом с кораблем и расписывал вырезанный им деревянный бюст женщины в шлеме. Изображение Афины мастер хотел установить на носу. Вдруг ему показалось, что деревянная богиня моргнула глазом. Сочтя, что это ему почудилось, он продолжил работу, но через некоторое время богиня моргнула еще раз. «Что-то здесь не так,» – подумал он и в этот же момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Мастер оглянулся по сторонам: ни справа, ни слева никого не было. Он обернулся назад. На него смотрели два глаза Арго. Как-то ему стало понятно, что это они вызвали у него ощущение направленного на него взгляда. «Но они ведь все же нарисованные,» – не мог отделаться от мысли мастер, но, опровергая ее, глаза смотрели все живее и живее. Арга взяла оторопь.
– Арг! – раздался со стороны корабля низкий голос, сопровождавшийся будто бы дребезжанием досок. Сердце у мастера ушло в пятки. В горле у него пересохло.
